Кирилл Берендеев – Нет имени страшнее моего (страница 7)

Про демона в столице или окрестностях, да и в самом замке, не рассказывалось ни слова – даже Хандога, вроде бы знавший все и обо всем, ни разу не поминал подобное. На всякий случай воин переспросил астролога, уверен ли он во всем сказанном, но вызвал лишь кривую усмешку на лице невысокого веся.

– Я сам видел храм изнутри, и убедился во всем вышесказанным, прочтя немало книг, поговорив с досточтимой Тиресией, отправленной в изгнание десять, нет, уже одиннадцать лет назад, когда государь только взошел на престол, помнишь? – Абаим механически кивнул. – Именно после бесед с ней я окончательно уразумел, для чего используется сооружение. А не рассказывал ни тебе, ни кому бы то ни было прежде, друг мой, лишь потому, что ни ты, ни кто-то другой не был готов для подобного разговора. Сейчас же твой сон заставил меня изменить решение…

– Я вспомнил сон в мелочах именно сейчас, покидая тебя, почтенный, – перебил его начальник стражи. – Но почему сегодня, в эту ночь?

– Сны никогда не лгут, – сердечно положив руку на плечо собеседника, продолжал Сабаней, подводя Абаима к заваленному рукописями столу. – И виденный не так давно сон мне представляется основой основ твоего дальнейшего существования в нашем мире, твоей истинной целью и самим предназначением. Да-да, не более и не менее. И то, что ты вспомнил о сне именно сегодня, также немаловажно во всей этой истории. И, что я рассказал тебе, тем паче.

– Но я не понимаю тебя, мудрец…

– Пока не понимаешь, но ежели посидишь тут, вот на этом ложе, хотя бы часок, я постараюсь, как могу быстро, построить карту твоей судьбы. Ежели мои выкладки в отношении императорской карты не лгут, а они не должны лгать, сколько ж не лгали, вот тогда… – он поднялся, заходил по комнате. – О, нет, лучше уж начну. Нет, лучше… нет…

Сабаней несколько раз усаживался за стол и немедля вскакивал, трепля волосы и подтягивая слишком широкие штаны. Вспомнив, наконец, о своем виде, о приличиях, надел простецкий полосатый халат, запахнул его, снова уселся, но уже через полчаса внезапно вскочил со странным вскриком или всхрипом, и не разобрать было испугавшемуся начальнику стражи. Попросив побледневшего Абаима не покидать комнату до поры, до времени, он бросился вон, изрядно перепугав и прислуживающую по дому рабыню, хотевшую узнать насчет запоздалого ужина, прикрикнул на нее, повелев исполнять всякое слово гостя, и тотчас исчез, только перестук деревянных сандалий затих вдали.

Вернулся Сабаней не один, он привел с собой советника по делам провинций, казначея, а также гадателя последнего, буквально замершего на пороге, едва его взгляд остановился на Абаиме. Все трое немедля подошли к столу имперского астролога, вспомнив про гадателя, воззвали к нему. Велев начальнику стражи сидеть недвижимо за чашкой кофе, только гущу потом передать гадателю в неприкосновенности, сгрудились в противоположной части комнаты, у стола, изредка поглядывая то на стража, то в окно, покуда советник не порекомендовал немедля занавесить его «от дурных глаз» да получше. Начальник стражи сидел, ерзая на враз показавшемся жестким ложе, точно вновь пребывал на встрече у государя, понимая, насколько важно каждое слово, оброненное втихую собравшимися, и что, как бы ни повернулось дело, что бы ни показала карта, сочиненная ведунами, будущее его уже изменилось, и, скорее всего, самым решительным образом.

Сколько времени продолжалось это сборище, Абаим сказать не мог. Он и так пребывал не в своей тарелке, видя, какой переполох поднял его рассказ у первых людей страны, изучавших пристально не только его, но и государеву судьбу. А ведь императора всем жителям государства надлежало почитать как полубога, как земное присутствие самого небесного вседержителя Дьеля. И тут такое взволнованное небрежение к высшей особе. Потому еще он едва пригубил горький кофе, который и без того терпеть не мог, и поспешил поскорее от него избавиться, передав гадателю. Тот поколдовал с чашкой недолго, воскликнул нечто нечленораздельное, спешно заработал стилом, малюя папирус, набрасывая строки поверх прежних записей, и положил свои заметки в общий ворох бумаг, коих набралось уже преизрядно. Поскольку всякая грамота в империи ценилась очень дорого, ибо закупалась на континенте, то такой ее расход, со злым комканьем, бросаньем в очаг, разрыванием на мелкие кусочки, казался Абаиму намеренным кощунством. Впрочем, все в доме астролога в эти часы виделось таковым. Потому, когда действо с уничтожением бумаги закончилось, – а вышло это уже глубоко заполночь, – все четверо подошли к начальнику стражи, и Сабаней протянул тому две карты, испещренные мудреными рисунками, значками и таблицами, Абаим задрожавшими руками принял листки и, не удержав, выронил их на ковер. Ему подали сызнова.

– Невероятно, просто невероятно, – пробормотал советник, обращаясь к Абаиму, и, будто подтверждая еще раз его мысли, продолжил: – Как один сошлось. Ты прав, тысячу раз прав, почтенный Сабаней, что пригласил нас сюда, мы присутствуем при начале новых времен. Ах, как жаль, что нет с нами художника, чтобы запечатлеть нынешний миг, не вовремя император подвесил живописца за ребро.

– За ногу, – хмуро поправил астролог, не отрываясь от листов, которые, даже не пытаясь понять, держал в руках их подопечный страж.

– У вас плохая память, уважаемый Сабаней, я прекрасно помню, что был крюк. На крюке он висел.

– И тем не менее, подвесили за ногу, – он обернулся в сторону казначея, но тот взял сторону советника, они еще недолго препирались по поводу казни, но затем снова сосредоточились на поданных Абаиму листах.

– Простите, вельможные господа, но я не понимаю в сих картах ни единого слова и знака, – наконец, пробормотал, устыдившись своей астрологической безграмотности, начальник стражи, понимая, что лучше сейчас показаться несведущим, чем потом мучиться догадками и снова обращаться к Сабанею, но имея при этом самый, что ни на есть, дурацкий вид. – Не можешь ли ты, мудрейший, обрисовать мне в мельчайших подробностях, что значат эти рисунки и таблицы.

– С превеликой радостью и усердием, – отвечал астролог. – Взгляни, друг мой, вот сюда, это твоя карта судьбы, а вот эта, та, что ты держишь в левой руке, императора. Взгляни внимательнее, вот знак Небесной колесницы, приходящийся на одно и то же время в обеих картах. У господина нашего он перевернут, у тебя возвышен. Вот знак Мельницы и Страстей, и снова пересечение. И вот последний схожий символ – Ломаного перекрестка.

При этих словах едва слышный вздох пронесся среди всех собравшихся, исключая самого начальника стражи, по-прежнему смотрящего на листки как на няйскую грамоту.

– Это все означает… – астролог замолчал на полуслове. – Нет, не решаюсь сказать, лучше вы, советник.

– Ну что вы, уважаемый, вам же выпала честь…

– Я не смею в вашем присутствии… – новые препирательства, наконец, Сабаней дал себя уговорить и продолжил. – Это означает только одно. Ваши с императором жизненные линии совпадут в одной точке, и это случится завтра: вам судьбою определено одно испытание на двоих. Однако, выбор испытания судьба оставляет за императором, само действо же за тобой, уважаемый страж. И, несмотря на силу позиций звездного дома нашего господина, все может решиться в твою пользу. Больше того, твоя решительность, честность и открытость испытаниям в какой-то миг позволит одержать над императором верх.

Абаим замер. Медленно поднялся. Мысли спутались, как пеньковый канат, завязанный неловким матросом.

– Каким же это таким образом… одержать верх. Уж не заговор ли вы мне предлагаете? – при слове «заговор» все четверо немедля отшатнулись от начальника стражи и единовременно закачали головами.

– Ты не можешь не знать, что заговоры в отношении его величества бесполезны, всякий, осмелившийся думать дурное о нем, истирается из нашего мира одной только силой его мысли. Нет, речь идет именно об уготованной и ему, и тебе судьбе, о предначертанном, о том, что ни я, скромный астролог, ни ты, всего лишь начальник стражи… прости, я хотел сказать – пока начальник стражи, ни сам всемогущий полубог-император не в состоянии изменить. Завтра случится неминуемое. Вы выйдете друг против друга, это уже не обсуждается звездами, но вот исход вашего поединка будет зависеть, прости меня еще раз, исключительно от тебя, почтенный Абаим. Прежде всего, от тебя.

Новые путаные рассуждения влиятельных господ. Абаим понял, что дольше его вспухшей от невозможных мыслей голове не выдержать и попросил отложить всякие объяснения на потом. Обсуждение разом остановилось, сиятельные склонили перед ним головы и молча проводили до дверей, пожелав приятных сновидений. Будто в насмешку.

Глава 4

Абаим проворочался до рассвета, а после, чтобы хоть как-то избавиться от тяготящих разум мыслей, решил отправиться на пост. В этот раз его смена начиналась в семь утра, но терпеть до этого времени оказалось выше его сил. Абаим прибыл за два часа до назначенного срока, чем немало удивил стража.

– Сегодня я заступаю раньше. Авдаш, свободен, – он сам удивился тому, сколь твердо прозвучал голос, хотя зубы и стучали, дрожало все тело, будто у немощного старца, ожидающего последних часов, отведенных ему в этой юдоли скорби. Молодой хотел возразить, но что-то в лице Абаима закрыло ему рот крепче любого окрика, он молча кивнул и, вскинув руку в приветствии, ушел. Абаим заступил на пост и долго смотрел вслед уходящему.