Кирилл Берендеев – Нет имени страшнее моего (страница 4)

В тот день император еще раз помянут был: когда Хандога повел нового начальника осматривать пространства Тайного замка, шепча едва слышно почти про всякое строение, что они проходили – на любое у старого стража находилась своя историйка. Хандога все время говорил полушепотом, покуда не объяснил – как бы им не потревожить господина, в эти часы он гуляет в закрытом саду, обдумывая свои дела. А дела его такие, что стражам лучше вовсе не знать. Абаим услышав это, поморщился недовольно. Верно, на то Хандога и рассчитывал, потому как усмехнулся в ответ левым уголком рта да повел начальника в кухню стражи, махонькое здание у самой лестницы на Невестину башню замка, где его приветили и накормили, как и полагалось.

Ввечеру Абаим держал напутственное слово перед стражами, а наутро приступил к обязанностям. В положенное время с невольным трепетом постучался парадную залу Высокой обители – место, где император принимал всех, работающих в Тайном замке.

Император повелел ему войти. Воин исполнил приказание. Высокие, в три человеческих роста, двери немедля бесшумно и вроде как, самостоятельно закрылись. Абаим, не доходя трех шагов, опустился на колено, склонил голову, положа перед собой меч в ножнах. Молчание продлилось долго, очень долго, пока ждал слова государя, нового начальника пот прошиб. И только по прошествии этих мгновений, показавшихся Абаиму часами, государь приказал поднять взор – в его присутствии никто, кроме ближайшего круга самых доверенных лиц, да еще и родственников, коими род императора небогат был, не имел права стоять даже. Абаим незаметно, краем глаза, осмотрелся: высокая зала уходила в небесную синь, потолок раскрашен лазоревыми красками столь естественно, что казалось, барашки облаков, плывут в вековечные дали, а массивные колонны-деревья медленно качают малахитовыми кронами. По стенам залы шли забранные тонкими решетками стрельчатые окна, будто прорехи в глухом лесу; стекла омывал с утра зарядивший дождь.

Вошедший посмотрел на императора, стараясь не выдавать ни своего волнения, ни любопытства, ибо со столь близкого расстояния он видел впервые в жизни правителя Островной империи. На вид невзрачный сухой человек, невысокий, с волосами мышиного цвета и потихоньку разраставшейся лысиной на макушке. Если бы не яркий, шитый золотом и усыпанный сапфирами халат, подвязанный массивным серебряным поясом с золотой пряжкой, изображавшей битву горгульи со львом, государя можно было бы принять за собственного секретаря, недавно казненного астролога или даже советника по особым поручениям. Окажись господин в толпе, немедля слился бы с нею, исчез, растворился – от одной этой мысли Абаиму сделалось не по себе.

По счастью, на помощь ему пришел сам властитель. Приказав подняться, он отдал первый приказ начальнику своей стражи:

– Распахни гардины в левой анфиладе, пусть пропитается солнцем, – негромко, не разжимая зубов, произнес государь и, легонько шаркая серебряными туфлями, удалился. Абаим бросился исполнять приказание, чувствуя необычайную легкость на сердце, а в душе – песнь песней, ровно небесный посланец коснулся его крылом, прогоняя прочь дурные мысли. И едва исполнил, вернулся к Хандоге. Тот молча поставил перед ним стакан виноградной водки.

– Теперь я понимаю, – выдохнув в приятно пахнущий солодом и тмином хлеб, произнес Абаим, – почему ты сам не стал начальником стражи, а решил устроить испытание среди сотников, и меня прописать на эту почетнейшую должность.

Последние слова он произнес нараспев, точно глашатай, месяц назад, объявлявшей о монаршей милости. Услыхав это, Хандога расхохотался и щедро плеснул из кувшина еще.

Глава 2

Они быстро сошлись – начальник дворцовой стражи и его первый помощник – не заметив, как стали закадычными друзьями, ничего друг от друга не таящими, горести и радости делившими пополам, как хлеб за одним столом. С другими пятью охранителями покоя государя Абаим так не сдружился, верно потому еще, что остальные воины были пришлецами с севера: немногословные, высокорослые, плечистые веси с Кремнистых гор, говорившие с заметным оканьем, глотавшие слова – они и прежде держались особняком, ныне же, лишенные прежнего начальника, тоже веся, и вовсе сплотились в свое дружество, будто в противовес обоим коренным жителям столицы, чистокровным тайгийцам.

Но многочисленные дела стражей не оставляли времени даже на небольшую размолвку меж ними. От самых что ни на есть пустячных, до требующих не просто навыка службы, но умений определенного свойства, кои чаще дают отъявленным головорезам, душу продавшим за горсть монет. Охранители всей душой ненавидели подобные поручения, но отказать державному властителю никак не могли. После месяца службы Абаим с уверенностью мог бы назвать свою новую жизнь синекурой, ведь кого охранять им было, кроме себя да немногочисленной челяди величественного замка? Господин их, как уверился раз начальник его покоев, мог позаботиться о себе сам. Больше того, вся семерка скорей помешала бы, нежели помогла повелителю Островной империи.

Случилось проверить это неделю назад, когда в Луговой слободе, что краем своим примыкает к Невестиной башне замка, начались беспорядки. Столица Абаиму всегда казалась выстроенной несколько несуразно. Сердцевину города занимали халупы нищебродов да мелких торгашей, а уже севернее появлялись и рынки поприличней, и дома понадежней. Южная часть столицы одевалась выспренним гранитным камнем, красовалась высокими изящными сооружениями – здесь обособленно жила городская и имперская знать. На севере и востоке в грубый известняк рядился только первый этаж строений купечества и мастеровых людей, остальные дома, покуда хватало взгляда, оставались деревянными, до тех самых пор, пока не вырастал среди башен храмов и шпилей молелен холодный серый гранит укреплений Тайного замка. Поговаривали в городе, что прежде подле самого причала существовала старинная крепость, чьи века перевалили за полтора десятка. Дед нынешнего императора, будучи отставленным генералом, не пожелавшим признать свой позор, но решивший биться за прежнее звание, собрал войско и после почти двухлетней осады взял твердыню и сверг тогдашнего тирана, вывесив его тело за окно опочивальни на поругание воронам. А после повелел разобрать крепость по блокам, перетащить в другое место и собрать там иное укрепление – Тайный замок. Вскорости поселившись там, он и себя признал императором и империю свою возвысил войнами и захватами новых земель.

Так в стороне от хоженых дорог, на северной окраине города возникло новое строение, строгой красотой своей и величием многократно превосходившее прежнюю крепость: три ряда стен, отстоявших друг от друга на сорок локтей каждая и толщиной в пятнадцать локтей, образовывали внутри себя сложный лабиринт, не давая ни пешему, ни конному, с наскока взять замок. Высокие башни поднимались на высоту в сотню локтей, и располагались через каждые две сотни сажен.

Леса окрест замка вырубили, и повсюду понатыкали во множестве хитроумные ловушки, будто узурпировавший трон генерал всю свою жизнь готовился к возможному отмщению, не случившемуся ни с ним, ни с сыном его, ни с внуком. Последний и вовсе, казалось, позабыл о возможной угрозе. Ведь едва взойдя на престол, нынешний император приказал снести ловушки, надолбы да колючки, щедро разбросанные на добрые полмили вокруг замка, а вместе с ними две внутренние стены. Повелел возвести на высвободившемся месте оружейную, дома для слуг, перестроить и увеличить дом приемов. Этот роскошный дворец не для редких заморских гостей предназначался – им путь в Тайный замок, как и любому со стороны, был закрыт, останавливались они во дворце Тысячи ночей, сооруженном еще генералом-узурпатором, и тайным ходом примыкавшем к замку правителя – именно через его подвалы рассчитывалось отступление нового хозяина замка, в случаях восстания или измены. Дом приемов предназначался исключительно для родичей, дальних и близких, однако же, сколько помнил себя Абаим, те почли уместным ни разу не посещать Тайный замок: не то приглашения не получая, не то не рискуя оказаться в тенетах недоброго родственника. Многие из родни вседержителя, не мудрствуя лукаво, переехали на континент, многие попросту исчезли, так что поражавший своей пышностью и великолепием как внешней, так и внутренней отделки дом всегда пустовал.

Неподалеку от него, на самом западном краю Тайного замка, между Особой и Кислинской башнями, повелел внук мятежного генерала построить молельный храм по своим чертежам: странное сооружение с двенадцатью покатыми черепичными крышами, по две на каждый этаж, и двумя вызолоченными коньками, чьи флюгеры всегда, будто повинуясь неведомому влечению, показывали друг на дружку, как бы ветер ни противился их намерению. На левом коньке флюгер изображал льва, на правом горгулью. Когда ветер оказывался особенно силен, со стороны казалось, будто сцеплялись эти два зверя не то в смертельной схватке, не то в любовной охоте.

Внутри храм выглядел и вовсе удивительно – того Абаим сам не видел, а только слышал из рассказов Хандоги, передававшего со слов прежнего астролога, которого скатили с холма в бочке, утыканной длинными острыми гвоздями. Святилище изнутри представлялось огромным колоколом, издырявленным бесчисленными окнами. С самой верхней четырехскатной крыши спускался почти до пола, так что между ним и настилом оставалось не больше вершка, массивный металлический язык, как говаривал астролог, привезенный императором с континента. «Никаких украшений в храме нет, только этот огромный язык да какие-то средства управления им, и тексты, повествующие об этом управлении, – говорил Хандога, оглядывая изящно украшенный лепниной божий дом, – верно, неспроста это, верно, оттуда император и черпает свою силу».