Кирилл Берендеев – Нет имени страшнее моего (страница 15)

Закончив речь обычным обращением к милости императора, магистр поклонился государю, ожидая ответной речи. Зал обернулся к Абаиму, вновь воцарилась ватная тишь. Новоиспеченный властитель прекрасно понимал, что нынешние его указания пока не имеют нужной силы, однако, возможность для ухищрений имелась. Ведь пока неясным оставалось и для него и для некоторых советников окончательное распределение сил в Совете: кто поддерживает заговорщиков, кто вообще не в курсе происшедшего, но готов согласиться с новыми порядками, кто воспротивится им. У каждого из членов Совета есть свой гадатель, еще вчера вечером или сегодня утром раскинувший кости или карты на столе и предположивший возможное развитие событий. А потому многие выжидали удобного для них развития событий, Абаим, перехватывающий взгляды собравшихся, понимал это как никто другой.

Впрочем, был надежный гадатель и у покойного императора, дававший ему верные и нужные советы, да вот только предал весьма изощренным образом.

– Первый вопрос…. Первое распоряжение таково… – Не прошло и суток с момента воцарения, как начальник стражи действительно почувствовал себя всемогущим правителем. Уже в то время, когда Абаим шел во дворец Советов, ему казалось, земля прогибается под тяжестью его сапог. И вот только сейчас, на какое-то время, растерялся пред массой влиятельных лиц. Он одернул себя, нежданно вспомнив седовласого Кулая, учившего не тушеваться ни перед врагом, ни перед начальством. Не только нахрапом можно добиться победы, особенно в делах стратегии, важно уметь слушать, слышать, и чувствовать мысль, разлитую по полотну событий.

Неожиданно старик Кулай, погибший при штурме столицы Готии, припомнился ему, как живой. Абаим словно почувствовал наставника, протянувшего ему руку помощи через реку смерти. И продолжил обтекаемо:

– Приказываю распорядителю провести похороны прежнего императора сегодня же, без почестей, но с ритуалами, согласующимися с речью магистра. – он плохо понял, что именно сказал магистр о причинах смены власти и смерти правителя, а потому и произнес столь расплывчато. Так что и сам плохо понял, что сказал.

Однако ему согласно кивнули, словно этого именно от монарха и ожидали. Магистр благоразумно встал и опустился снова, распорядитель неловко поднялся и, пятясь, вышел из зала – пребывание здесь для него редкость, выпадаемая раз или два в год. Впрочем, подобные собрания вообще проводятся, в лучшем случае, раз в месяц. Обычно Совет собирается в зале Размышлений, что на первом этаже, а чаще – в библиотеке – там и законы и их толкователи под рукой, и можно спокойно посидеть за чашкой белого чая, поразмыслить, ни перед кем не вытягиваясь в струнку и не преклоняясь.

– Теперь об интронизации, – магистр поперхнулся, едва не подавившись словами о необходимости поначалу соблюсти ритуал погребения вознесшегося в чертоги Дьеля. Зал немедля зашуршал в поддержку заговорщика. Абаим понял, что продавить этот вопрос так просто ему не дадут, а потому снова свернул на сторону. Сейчас он чувствовал себя пластуном, пробирающимся в лагерь неприятеля, готовым к обнаружению раньше, чем доползет до провиантского склада и потравит его. Счастье, что Кулай, пусть до него никогда не доберутся волки Катамаи, обучил его не просто грамоте, но и умению связно излагать мысли, и, вслушиваясь в мысли других, излагать их так, чтобы те думали, будто он выразил их чаяния. Хорошему пластуну все важно уметь. А старик Кулай считал своего ученика добрым разведчиком.

– Есть две причины, по которым мое восшествие на престол надлежит провести как можно быстрее. Первое: сложная обстановка вокруг Тиса, где расквартировались только что прибывшие войска Мангазеи, – они явно не позволят нам вернуться на остров. Астролога у меня прежде не было, а воспользоваться услугами Сабанея не дозволяют правила. – Почтенный звездочет хотел что-то пискнуть, но Абаим продолжил: – Отсюда вытекает вторая причина: неразбериха после смерти властителя. Некоторые из советников привели сюда своих людей. Я не говорю о законности или незаконности подобного, понятно, что все действо проходило в попытке не дать случиться непредвиденному. Но вооруженным людям следует уйти немедля. В Тайном замке есть своя стража, созданная заново мной еще вчера. Но поскольку люди почтенного Сабанея не были в курсе подобного, – тот стремительно закивал, – они попытались взять штурмом дом приемов, в коем я до настоящего времени проживал. Это больше не должно повториться.

Совет не медлил с решением, проголосовали единогласно. Абаим вздохнул с некоторым облегчением. Жест, ничего не значащий для заговорщиков, поджидавших войска Заварзы, ему давал небольшое жизненное пространство. За которое он уцепился, не раздумывая.

– Теперь о самом Сабанее. Почтенный, безусловно, допустил промашку, не сумев предвидеть смерти своего господина, но поскольку я не могу его осудить сейчас – это не в моей власти – я вывожу его из состава Совета до особого распоряжения. Исполнять обязанности моего астролога не может пока никто, кроме гадателя жреца Дьеля, именно он и будет моим звездочетом. – Верховного священника Абаим ни на Совете, ни прежде нигде не видел, отсюда сделал вывод – к заговору тот ни малейшего касательства не имеет. Конечно, мог ошибаться, и очень серьезно, особенно, если жрец оказался бы кукловодом нынешних бунтовщиков. Но и без того сложный сговор по свержению государя оказывался невозможно хитроумным; вряд ли такое мыслимо, – разве что в древних летописях о делах давно сгинувших за рекой смерти государей.

К верховному священнику немедля послали одного из стражей. Сабанея в его попытке усидеть на прежнем месте никто не поддержал. Больше того, главный советник осмелился напомнить об имуществе сожженной обсерватории. Невольно государь усмехнулся: один миг – и дележ власти продолжился. Присмотревшись пристальней к присутствовавшим, Абаим определил хранить сокровища обсерватории в казне. Мултан победно вскинул голову, Цвыль куснул губу – заговор начинал обращаться против поднявших головы. Впрочем, следующий шаг императора заставил заговорщиков замереть в изумлении:

– За заслуги перед отечеством и проявленное мужество и решительность я назначаю почетным генералом младшего генерала Заварзу. Распоряжения он получит после интронизации, – после чего император заметил, что вечером хотел бы видеть в доме приемов главного советника, казначея, почетного генерала, верховного священника и магистра. Цвыль поклонился, кажется, и выразил свое полное согласие как с местом встречи, так и со всеми словами, что выскажет господин о своем воцарении. Кажется, сделал он это вполне искренне.

Короткий, как и полагалось, обряд сожжения убитого императора завершился торжественным плачем, салютом и грохотом барабанов и возвышенными стенаниями горнов. Плакальщики окончили свою скорбную песнь и разошлись медленно, величаво, едва последний дымок растворился в воздухе. Затем прах императора упокоили в урне и замуровали в стене храма Диких лебедей, вместе со всеми знаками его рода, необходимыми для встречи с солнечным богом Дьелем, каждую ночь проплывающим по реке мертвых, где он, наконец, подберет убитого и отвезет на небо – к императорской звезде, отмеченной на картах во времена оны, когда он только вступал в свою новую сущность полубога.

И когда император упокоился по ту сторону небесной тверди, в дом приемов пришли все вызванные новым монархом люди. Они немедля утвердили на завтрашний полдень обряд восшествия на престол, вхождение в небесный чертог нового полубога, прежде носившего имя Абаим. Верховный священник позволил себе высказать суждение, что отныне новое имя самодержца, которое и будет произноситься для народа, станет Тигас Пагпапсия, что в переводе с древнего языка сыновей солнца означает «решительность и твердость», он почти не сомневался, что и завтра карты укажут его гадателю то же самое. Как прежде, десять лет назад, карты столь же точно указали имя прежнего императора: Калавакан Дагат, необъятный простор морей.

Картли вышла из своей комнаты, едва гости покинули здание.

– Ты станешь великим государем, я вижу это, – просто произнесла она. И тут же добавила: – Но я тебе в этом деле не помощница, лишь помеха, прости, что говорю так. У меня будет к тебе одна-единственная просьба, господин мой, – отпусти вместе с Ламзой на Чамалин. Ведь ты больше не нуждаешься во мне.

Абаим задохнулся.

– Не… почему ты так решила? Ведь я… ты… – его подкосили даже не слова об отъезде, а именно это. Как странно, внезапно пришла мысль, ведь только сейчас, мгновением раньше, он думал, Картли пришла порадоваться победе господина, маленькой, но им обоим очень нужной. Когда заговорили, понял, что отъезд неизбежен, но и это не выбило его из колеи. А тут…

– Будто кто-то уравновешивает мои дела, – глухо произнес он, не понимая, к кому обращается в этот момент.

Картли припала к его ногам.

– У тебя есть женщина, мой господин, твоя прежняя наложница, возьми ее, возьми других, ведь ты можешь взять любую, прошу тебя…

Больше всего он ненавидел упрашивающих. Со злостью пихнул Картли, прежде казавшуюся ему сильной и решительной. Она упала навзничь, но не поднялась, даже когда Абаим приказал ей и снова пнул, на этот раз куда сильнее, в бок. Точно пытаясь отомстить.