Кирилл Агапов – Восемьдесят сигарет (страница 55)

***

…На смену одной умершей душе обязательно приходит другая, способная выдержать то, что не смог пережить я…

***

– … Я даже почти смогла забыть тебя, хотя изредка ты приходил ко мне по ночам, во снах…

Помогая бёдрами, Нина сняла узкие джинсы.

– … И всё-таки мы встретились. Судьба – этот великий дирижёр – разыграла всё по своей мистической партитуре. С той секунды я поняла: от прошлого невозможно отмахнуться. Кто-то или что-то хотел, чтобы у нашей с тобой истории было продолжение, логическое завершение. Как в музыке. Тоника-тоника-доминанта-тоника.

Она стояла почти голая, в одних трусиках. Косой луч лунного света падал на её грудь и живот.

– … Я ещё не научилась носить высоких туфель, но что-то подтолкнуло меня надеть их именно в тот день. Я сломала каблук, когда ты шёл по каким-то своим делам. Вокруг были десятки людей, но мы всё равно заметили друг друга. Это ли ни есть чудо, милый?

***

…Отныне вместо боли – наслаждение. Вместо жалости к себе – презрение к окружающим. Звонкий, весёлый, издевательский смех при виде вялостоящих отростков – вместо ужаса на грани сумасшествия. С непринуждённой лёгкостью она проживёт ещё год в этих местах и выйдет условно-досрочно на свободу полноправной хозяйкой измученной оболочки. Нежно оберегая память обо мне, она начнёт жизнь с чистого листа. Настоящая женщина, заточённая в изуродованном теле. Избавься от него, сестра! Избавься, ибо это тело противно нам обоим! Позволь мне лишь одно, перед тем, как я уйду навсегда, – нарисовать твой портрет…

***

Нагнувшись, Нина стянула трусики.

Несколько слоев прочного армированного скотча были наклеены между её ног, выпирая крохотным бугорком.

***

Лёжа на брезентовых носилках, покрытых засохшими пятнами мочи и крови, я рисую в воображении её будущий образ: черные волосы, изумрудные глаза, смуглая кожа, чувственные губы… имя? В лагере нам всегда давали красивые имена: Кристина, Майя, София… Ненавижу их.

Я дам тебе её имя. Той, с которой я был счастлив. Той, что приходит ко мне каждую ночь. И каждую ночь говорит, что прощает меня…

Я закрываю глаза и наношу последние штрихи – пробую на вкус два простых слога: Ни-на… Ни-и-и-и-и-на… Нина.

«Смотри, он ещё улыбается, придурок недоделанный». – «Чё он глаза закрыл? Проверь пульс. Не хватало ещё, чтобы он тут у нас помер». – «Сейчас». – «Эй, мужик, ты как?»

Я открываю глаза и окидываю весёлым взглядом карету скорой помощи. Врач – совсем мальчик, – смотрит на меня. «Пульс в норме, – фельдшер отпускает мое запястье. – Как себя чувствуешь?»

Я отвлекаюсь от лица молодого доктора и с интересом разглядываю простоватого, но всё же симпатичного фельдшера. Затем поудобней устраиваюсь на кушетке и, устремив взгляд сквозь зарешеченное окно тюремной машины реанимации, широко улыбаюсь:

«Всё в порядке, мальчики»…

***

Словно заворожённый, Токарь смотрел выпученными глазами на блестящие полоски клейкой ленты. Его бросило в холод. Затем в жар. И снова холод. Ужас сдавил ему лёгкие. Не вдохнуть. Он хотел умереть. Хотел не рождаться. Нина провела ладонью по бедру.

Ухватившись за край ленты, она осторожно потянула её.

Тёмный, смятый скотчем за долгие часы, сморщенный отросток распрямился.

Кровь свободно поступила в него.

Он набухал.

Он наполнялся жизнью.

Токарь вжался спиной в печь. Ноги его скользили в луже собственной крови, а из груди вырвался слабый, плаксивый стон.

– Нет! Я не… я не верю. Боженька! Нет!

Он попытался ползти. Завалился набок. Прополз не больше полуметра. Обессиленно уронил голову. Он молил Бога о смерти. Он бы убил себя, если бы позволили силы. Но их не осталось даже на это.

И тогда Токарь беспомощно зарыдал в голос, давясь кровью.

– Кого ты видел перед собой, милый, каждый раз, когда трахал меня, уперев головой в заплёванный кафель лагерного туалета? Длинноногую красотку с большой грудью?

Нина трогала себя между ног, ощущая ладонью, как увеличивается её член, становясь больше и твёрже.

– Чьё лицо представлял, когда ставил меня на колени? Загорелой брюнетки с красивым, чувственным ртом?

Токарь лежал на животе. Голос Нины звучал ближе и ближе. Краем глаза он увидел, как девушка взяла свою сумочку и, что-то вытащив из неё, безразлично бросила на пол. А потом голос раздался над самым его ухом. Шёпот. Нежный, бархатный голос; слегка низкий, с сексуальной хрипотцой.

– Три года я работала где придётся. В основном делала то, что так хорошо научилась делать. Мыла полы. И откладывала каждую копейку. На что ещё может сгодиться больная ВИЧ, жалкая, убогая шлюха с порезанным лицом? – Голос без тени иронии. – Гниющая оболочка убитого вами Германа. И я скинула её.

Нина провела кончиками пальцев по своему лицу, ощупала нос, губы, подбородок, словно слепой, руками изучающий внешность незнакомого человека.

– Неприступный город Бога Индры, величественная столица мира, одарённая девятью драгоценными камнями, волшебный город, где готовы помочь каждому, не задавая лишних вопросов, не требуя справок от психиатра, закрывая глаза на смертельный вирус в крови. Хирурги, лишённые лицензии. Подпольные больницы. И ловкие санитары, по ночам избавляющиеся от трупов тех, кто умер на грязном операционном столе. В Бангкоке я смогла найти тех, кто был готов помочь мне за шесть тысяч долларов – почти все, что у меня было.

Она легла на Токаря сверху.

– Милый. Три года я копила деньги, чтобы стать той, кого вам так не хватало в тюрьме, мои бедные, бедные мальчики, – нежно прижалась лбом к его затылку. Сквозь пыль, металлический запах крови, сквозь дурман умирающего сознания Токарь явственно почувствовал ненавистный аромат её духов. Теперь он звучал по-новому. Он раскрылся третьим и последним ароматом композиции.

Мускус.

Тошнотворно-сладкий. Болезненно-резкий. Невыносимый. Невыносимый.

– Посмотри, что я нашла прошлым утром, когда ты убивал цыган.

Она поднесла к его лицу кулак и разжала.

Токарь увидел ржавый неровный гвоздь.

– Он лежал, еле заметный, в пыли, на дороге между двух мегаполисов. В небытие. Откуда ему там взяться? Десять сантиметров. Такой же был и у Германа. Он ждал нас. Судьба подбросила его нам.

Нина приподнялась на колени и усадила Токаря. Они сидели друг против друга, почти вплотную.

– Возьми его, – сказала она, вкладывая гвоздь в руку Токаря. Из последних сил он сжал его и поднес к своему горлу.

– Нет, – Нина бережно перехватила его руку. – Не так. Ты знаешь, что нужно сделать.

Гвоздь уперся ему под рёбра. Туда, где, с трудом прогоняя воздух, слабо раздувались лёгкие.

– Помоги мне, – сказал он почти беззвучно.

– Конечно. Я рядом. И я помогу.

С этими словами Нина мягко накрыла ладонями его кулак, готовый разжаться в любой момент и выронить гвоздь.

– Ты готов, милый?

Токарь поправил гвоздь, уперев его между пятым и шестым правыми рёбрами.

«Да».

Гвоздь вошел по самую шляпку. Он был кривым, и поэтому его пришлось вращать, чтобы облегчить продвижение.

Отхлынув от живота, боль устремилась наверх. Обожгла кожу и мясо. Утихла.

Изо рта побежала кровь. И вздохнуть сделалось совсем невозможно.

– Всё хорошо. Это не смертельно.

Токарь хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.

– Всё хорошо.

Постепенно дыхание восстановилось. Слабое. Клокочущее. Но всё же дыхание.

Тогда Нина улыбнулась нежной улыбкой любящей женщины и перевернула Токаря на живот.