Кирилл Агапов – Восемьдесят сигарет (страница 29)

– Зачем? – удивилась женщина.

– Что за идиотизм, – не поверил бармен своим ушам.

– А чё такого-то? Потому что это весело! Чего ещё с такой делать? Под венец вести, что ли?

Токарь загоготал. Но, просмеявшись, его лицо сделалось серьёзным и задумчивым. Он молча опустился на стул. Угрюмо уткнулся глазами в центр стола. Было видно, что в эту минуту его одолевали какие-то тяжкие раздумья. И когда бармен уже обрадовался наступившей тишине, а официантка, наоборот, расстроилась, решив, что Токарь выдохся и теперь ей точно уже ничего не перепадёт, он внезапно заговорил тоном человека, принявшего очень важное решение.

– Да пошло оно всё к херам! Нина может делать всё, что ей захочется, ясно тебе?! – он яростно сверкнул глазами на бармена, будто тот с ним спорил или собирался это сделать. – Я поеду с ней на юг, на север, хоть в жопу глобуса, и мне плевать на вас всех!

Он хотел сделать ещё глоток, но непослушные руки выронили бутылку на пол. Выругавшись, Токарь потянулся за ней. Потерял равновесие, рухнул на пол.

– Плевать, плевать, – повторял он, лежа на полу, даже не пытаясь подняться.

К нему подошла официантка.

– Вставай, глупенький, чего разлёгся, – помогая Токарю подняться, сказала она.

– Рита, Ритунь, – стеклянными глазами Токарь уставился на обвислую грудь женщины, – ты хорошая баба, понимающая в жизни…

– У меня смена закончилась. Проводишь меня до дому?

– А как же! Вечер только начинается!

Вцепившись руками ей ниже спины, Токарь подтянул женщину к себе и начал целовать.

– Ну перестань, не здесь, – несерьёзно сопротивлялась она, подставляя под его поцелуи поочередно то губы, то щёки. – Какой ты, а!

– Хочешь, махнём на юга? Хочешь?

Женщина звонко рассмеялась. Придерживая шатающегося из стороны в сторону Токаря, она обратилась к бармену:

– Олежа, запиши на меня бутылочку красного «бетанели»!

Село, в котором жила официантка, находилось в получасе ходьбы от гостиницы. Но можно было дойти и быстрее, через пролесок, выходящий к небольшому кладбищу, а от него уже рукой подать до самого села. Обычно женщина старалась не ходить этой дорогой, как-то страшновато, но сегодня – особый случай. Сегодня ей не терпелось оказаться дома как можно скорее.

Прохлада раннего утра отрезвляла Токаря. И если сначала, когда он только вышел из бара с Ритой в обнимку, он был полон желания и решимости завалить её в койку, то теперь, шагая неизвестно куда, через лес, в какую-то деревню, в гости к этой Марго, он проклинал всё на свете. Шесть утра! Похмелье и усталость навалились на него разом. Во рту пересохло. Хотелось спать. В одной футболке было зябко. Болела голова. Одним словом, наступило то состояние, когда измотанный гулянкой организм больше не в силах был веселиться, и все мысли были только о кровати и мягкой подушке.

Марго что-то щебетала, рассказывала о своей работе, о том, какие порой попадаются жлобы-посетители – ни копейки на чай – но Токарь её не слушал. Он остановился посреди опушки, закурил и, сделав пару затяжек, с отвращением выбросил сигарету.

– Ты что остановился?

– Ничего.

Он собрался идти назад, в свой номер, где была его Нина.

– Я пошёл.

– Как? – растерялась женщина. – Мы почти дошли.

Ей не хотелось, чтобы он ушёл. Она так истосковалась по мужчине! Более или менее симпатичные мужики давно не обращали на нее внимания, а всех прочих, кто совсем уж рожей не вышел, Рита сама отшивала, по старой памяти.

– Раздевайся, – вдруг сказал Токарь.

Женщина зарделась.

– Прям тут? Котёнок, я тоже тебя очень хочу, но потерпи пару минут, за тем поворотом…

– Сними свою чёртову водолазку.

– Да холодно ведь, – сказала она, стягивая водолазку через голову. – Ну, иди ко мне.

Рита потянулась к нему для поцелуя, но Токарь отвёл от неё голову.

– Снимай джинсы. Я хочу увидеть твою задницу.

– М, хочешь увидеть мою задницу?

Она провела руками по бёдрам. Расстегнула ремень. Через босоножки стащила джинсы.

– Ну как? Теперь ты.

Женщина стояла перед ним в одних трусиках и босоножках. Бледная кожа. На дряблых боках растяжки. Вислая грудь, с торчащими колом от возбуждения и холода, сосками.

Токарь брезгливо поморщился.

Нужно отметить, что фигура этой женщины была вовсе не безобразна: её ноги достаточно стройны, чтобы их можно было без стеснения облачать в узкие джинсы. Грудь, хоть и утратила прежнюю форму, но всё ещё смотрелась неплохо. Округлые ягодицы. Широкие бёдра. Она походила на постаревшую порноактрису, сохранившую налёт былой сексуальности. Ещё совсем недавно Токарь бы поимел её с огромным наслаждением. В этом лесу или ещё раньше, в туалете гостиничного бара, уперев головой в сливной бачок унитаза. Теперь же у него была Нина. Он невольно сравнивал официантку с ней. И от этого сравнения Рита превратилась в его глазах в отвратительного уродца, в бледное подобие женской красоты. Он понял, что его не просто не заводит вид её обнажённого тела. Его воротило.

– Одевайся и проваливай, – сказал Токарь холодно.

Он ушёл прежде, чем официантка начала плакать.

26

Вернувшись в номер, Токарь аккуратно прикрыл за собой дверь.

Нина спала на животе, скинув одеяло на пол. Комнату заливал свет утреннего солнца. Её выстиранная одежда висела на раскладной сушилке, вмонтированной в шкаф. Как только Токарь щёлкнул замком, девушка приоткрыла глаза, подтянула на себя одеяло до спины и снова погрузилась в сон. Токарь успел увидеть её обнажённые ягодицы, истерзанные до крови, до бордово-красных гематом. Он скривился, как от зубной боли.

«Бедная моя девочка».

Подошёл, стараясь не шуметь, к кровати. Присел на самый краешек. Поглаживая волосы Нины, долго смотрел, как она спала, потом лёг рядом, обнял и забылся похмельным болезненным сном.

Я стал рабом через неделю после того, как попал сюда. И все семь дней я упорно шёл к этому сам, не подозревая о надвигающейся трагедии.

Не вникая в примитивную философию местных законов, я спорил с каждым встречным-поперечным, указывая, по тупости своей, на убогость их убеждений. Тогда – в самом начале – я ещё имел право повышать голос. И я повышал. В ту пору моим самым частым восклицанием было «ну что за бред!» Ужасающие по своей абсурдности открытия ожидали меня на каждом шагу. В каждой фразе моих сокамерников. Среди прочего, например, я узнал, что глагол «трахать» – это одно, а «трахаться» – это совершенно другое. «Мужики трахают, – снисходительно объяснили мне, – а бабы трахаются». «А мужчины не трахаются, что ли?» – чесал я затылок. «Трахаются», – кивали мне и добавляли: «Если они пидорасы». «Что за бред», – выдыхал я в сотый раз и зарывался с головой под одеяло, чтобы тихо пропеть реквием по очередному семантическому выкидышу.

Камера – это всего одна комната около восемнадцати метров. Бывают и больше или, наоборот, совсем крохотные. Но все их объединяет одно: открытая «долина». Поэтично звучит, не находите? «Долиной» называют туалет. А открытая она, потому что находится тут же, в камере, в углу, рядом с выходом, и отгорожена «долина» всего одной бетонной перегородкой метровой высоты, так называемой «скалой». Никаких дверей такой туалет не имеет, и поэтому зэки вешают большое банное полотенце или простынь между скалой и несущей стеной камеры, чтобы хоть как-то отделить «долину» от жилой площади. Ну, не в этом дело. Вся соль тут вот в чём.

Идя в туалет по-большому, вы обязаны предупредить об этом всех остальных. «Не ешьте!» – должны вы громко выкрикнуть. Если вы этого не сделаете, вам набьют морду, потому что по вашей милости кто-нибудь запросто мог «забобриться», то есть слопать скудную, и без того отвратительную, тюремную еду в то время, как вы опорожнялись. Допустим, это справедливо – получить по зубам, если перед походом на долину забыть сказать «не ешьте». Ну в самом деле, кому было бы приятно обедать, когда в метре от него, отгородившись всего лишь полотенцем, кто-то справляет большую нужду? Но даже если вам на это наплевать, если вы не из брезгливых, вы всё равно должны немедленно прекратить жевать, услышав команду «не кушайте». В противном случае вас заставят сожрать кусок мыла – пройти своего рода ритуал очищения. И вот этого я не учёл. Я просто не знал. Меня никто не предупредил. Потому что я был всем противен. Мои новые «друзья» только и ждали, когда я оступлюсь, чтобы можно было вдоволь поржать надо мной. А сам я не догадался, в силу своего фантастического скудоумия. И брезгливым я, как назло, не был. Поэтому, когда я впервые услышал заботливое «не ешьте», я мысленно поблагодарил идущего на «долину» за его манеры и продолжил давиться мерзким завтраком.

Что было дальше, я думаю, вы и так уже поняли.

Под гомерический гогот я проглотил кусок мыла размером с крупную вишню. В промежутках между рвотными спазмами я повторял одно и то же, как попугай:

«Что за бред».

27

Телефон трезвонил нагло и настойчиво. Видимо, на том конце провода догадывались, что абонент ещё спит, и хотели это исправить.

Токарь разлепил глаза и нащупал в кармане брюк мобильный.

– Алло, – просифонил он в трубку.

Звонил Винстон.

– Бухал? – спросил он вместо приветствия.

– Да. Ты приехал?

– Еду. Скоро буду. Так что давай, поднимай свою жопу и жди меня.

– Хаашо, – зевая, сказал Токарь, положил телефон и взглянул на часы.

Без четверти двенадцать.

Нины в кровати уже не было. Решив, что она в душе, Токарь громко позвал ее. Никакого ответа. Он прислушался. Из ванны не доносилось ни звука. Девушки не было в номере. «Ушла!» – подумал Токарь, вскакивая с кровати. После вчерашнего раскалывалась голова. Тряслись руки. Он схватил телефон. Позвонил.