Кирилл Агапов – Восемьдесят сигарет (страница 23)
Да, именно этого он и хотел. Вернее, так было нужно. Эх, лучше бы черножопые не переносили место
«Намудрил ты, Винстон, – с досадой подумал Токарь, – ох, намудрил».
Убедившись в сохранности
Когда с полотенцем на плече он проходил мимо Нины, то остановился.
Удержаться невозможно! Токарь отступил на шаг, встал за спиной девушки. Её смуглая кожа в душевой росе бархатом переливалась в заливающем комнату солнечном свете. Нина почувствовала его взгляд, отложила в сторону зеркальце, призывно выгнула спину, расправив плечи. Похожа на кошку, которая просит, чтобы её приласкали. Токарь положил руки ей на плечи, просто положил, но от этого прикосновения вздрогнуло все её тело.
– Милый, – сладко выдохнула Нина и извернулась поцеловать его пальцы.
Никогда, ни одна женщина не реагировала на прикосновения грубых пальцев Токаря так, как она! Он хотел сказать что-нибудь, что могло бы в полной мере передать его чувства к ней, но не нашёл слов. В который раз твердил старое:
– Ты, наверное, не привыкла останавливаться в свинарниках вроде этого. Тебя должна окружать роскошь.
Глаза Нины были закрыты. На губах еле уловимая улыбка.
– Эта комната, – сказала она, – лучшее место на земле. Потому что в ней есть ты.
– И всё-таки оно тебе не подходит. – Он пальцами провел по её лицу. – Но скоро мы снимем огромный дом. С бассейном и видом на море. Я видел это чёртово море только по телику.
– Думаю, это будет чудесно.
– А когда оно нам надоест – раскроем карту мира, ты укажешь своим красивым пальчиком туда, куда тебе будет угодно, и я отвезу нас в это место.
И прибавил уже лишнее, жалкое:
– Ты не пожалеешь…
Опомнился, умолк. Но Нина закончила фразу за него:
– Я никогда не пожалею, что встретила тебя тем утром.
Она провела языком по его пальцам, остановилась на среднем. Засунула его в рот. Токарь, отзываясь на инстинкт, ввёл палец глубже и оттянул назад, снова ввёл, задевая кулаком губы девушки, и вынул обратно. С нарастающими возбуждением и ненавистью вновь и вновь повторил это движение. Нина целиком отдалась игре. Постанывая, ласкала свою грудь, в такт голове покачивала бёдрами. Токарь убрал палец, и она, как голодная собачонка, нетерпеливо поскуливая, потянула за ним шею, жадно хлопала ртом, молила вернуть ей палец обратно в рот, и когда это произошло, она страстно заглотила его целиком. Лизала, как сладкий леденец, осторожно покусывала подушечку, ласкала языком. Токарь хотел влепить ей пощечину, но он этого не делал. К среднему он добавил указательный. Игривое настроение девушки сменилось похотливой серьёзностью. Она развернулась к Токарю всем телом, встала на четвереньки и по-кошачьи прогнулась. С остервенением Токарь засунул третий – безымянный – палец. Нина давилась, но всё же покорно продолжала сосать. Из недавней ранки на её губе засочилась кровь. Смешиваясь со слюной, окрашивала бледно-розовой пенкой пальцы Токаря…
***
***
…Он протолкнул мизинец. Нина закашляла, безропотно подавила рвотные спазмы, но не остановилась. Красноватые слюни текли по её подбородку. Токаря трясло. Кружилась голова. От возбуждения немного поташнивало. Наконец, он решил прекратить это. Не вынимая пальцев изо рта Нины, схватил ими её нижнюю челюсть и вскинул голову девушки на себя.
– Какого хера ты тащишь всё в рот, как какой-то ебанутый ребёнок?! – Он всверлился взглядом в её большие тёмно-зелёные глаза.
Нина смотрела на него с испугом провинившейся гейши.
– Мне покафалось ты этофо хотеф, – сказала она, замерев в позе сфинкса.
Пальцы Токаря мешали ей говорить. Забава окончилась, но Нина даже и не пыталась высвободиться. Токарю серьёзно подумалось, что он мог бы выгуливать её таким образом, используя свою руку вместо поводка.
Он её отпустил.
Откашлявшись, Нина продолжала:
– Это всего лишь игра, что в ней такого? Разве тебя самого не заводит? Я же видела, как ты смотрел на меня, когда я сосала твои пальцы.
– Заткнись! Сосала она! А больше ты ничё, случаем, не сосала?! – Токарь зло и вместе с тем умоляюще всматривался своими страшными глазами с чёрными зрачками-бусинками в глаза девушке, старясь разглядеть в них и выудить на поверхность сострадание.
Сработало. Нина изменилась в лице.
– Кажется, мы уже с тобой это проходили, – сухо сказала она. – Ты снова оскорбляешь меня своими глупыми подозрениями.
Она стянула с головы полотенце и обмотала им грудь, словно закрыла дверь перед носом незваного гостя.
Окроплённая сладкой ложью, душа Токаря немного успокоилась. Он наклонился для примирительного поцелуя, но Нина увернулась.
– Ты, кажется, собирался идти в душ.
– Ладно, не греби, – извинился, как умел, Токарь, подобрал шампунь и пошёл в ванную.
Под струями горячей воды он наскоро помыл голову. Губки для тела не было.
Токарь налил шампунь на ладонь, смешал с водой и получившейся мятной слизью обмазал всё тело. Покончив с мытьём, долго стоял неподвижно, подставив под воду затылок, отрешённо разглядывал сливное отверстие душевой кабины. Тёплая вода распаляла, но не успокаивала. Токарь крутанул вентили в разные стороны, перекрыв горячую воду и пустив холодную.
Так-то лучше.
Водопроводный ливень заколотил, пощипывая прохладой, по монохромным куполам вымышленных
Холодный дождь понизил температуру бурлящей крови до нормальной. Возбуждение спало вместе с эрекцией и злобой. Можно было выходить.
Токарь вытер полотенцем только лицо и руки. Остальное высушит проклятое солнце. Зачем помогать ему, лишать себя нескольких минут наслаждения свежестью. Не надев трусов, он влез в брюки, собрал остальные вещи, и уже открывая дверь, остановился перед запотевшим зеркалом.
Церкви на его груди больше десяти лет; фольклорная рептилия вгрызлась в ногу ещё до того, как он получил аттестат зрелости; звёзды, Иисус, колючая проволока – Токарь уже и не помнил, как давно они появились. Но ни разу, ни единой мыслью не приходило ему на ум стесняться их. До этой минуты.
В комнату он вернулся в футболке.
24
К вечеру утихла жара. С заходом солнца заморосил уже не нужный мелкий дождь.
К тому времени Токарь спустился вниз, заказал ужин в номер; за пятнадцать минут, что его готовили, успел послать подальше местную проститутку, поинтересоваться у администратора, обслуживают ли они шалаву – в смысле обедов – из отдельной посуды или же из общей, намёками подтолкнуть того к правильному ответу и рассказать анекдот про пидораса и колбасу, после чего, прихватив водку, вернулся в номер.
До середины «Немирова» ужин протекал в комфортной тишине. Домашним уютом позвякивали столовые приборы.
Пара неотвратимо хмелела. Потекли истории.
– Ну и прикинь, – размахивал Токарь сигаретой не хуже темпераментных испанцев, – нам уёбывать надо, а Кислого, ишака бухарского, эта дурбола разгонять начинает потихоньку. Я на него смотрю, ну вроде норм пока. Спрашиваю: «Ты как?» «Порядок» – говорит. Ну хер с тобой, думаю. А мусора уже на пятки наступают, ещё немного, и пиздец. Короче, улепётываем дворами. И вдруг этот, сука, идиот – Кислый – останавливается посреди улицы и кричит нам с Винстоном: «Пацаны! Стойте!» Мы по тормозам. Оборачиваемся, смотрим на него. А он стоит и пальцем в стену дома тычет. И улыбка такая дебильная-дебильная. Мы ему: «Хули ты замёрз, индеец, бежим!» А Кислый всё стоит, на стену показывает. Надо, говорит, через портал уходить, пока он не закрылся. Подходит к дому и упирается своей тупой башкой в стену. В рот мента ебать! Приплыли. Телепортировался, видимо. Легавые уже совсем близко! Ну чё делать? Возиться с этим мудаком обдолбанным нет времени, всех повяжут. Ну кликнули его ещё пару раз, а толку-то – стоит ебалом в кирпич и не шевелится. В общем, дёрнули без него. Сам виноват. Знал ведь, куда идет, что, может быть, на скоряках уканывать придется. На кой хрен так надо было ухуяриваться?! Он тех колёс три штуки сожрал, когда с одного маму теряешь.
Токарь замолчал, чтобы проглотить стопку водки, и, морщась от спирта, замахал руками, словно не хотел, чтобы Нина перебила его на самом интересном месте рассказа. Но Нина и не собиралась. Она вообще слушала его вполуха, больше сосредоточенная на еде.
– А в аканцове, ха-ха-ха, нас всё-таки скрутили, через три квартала, а этот, сука, гений конспирации оклемался и ушёл себе спокойно домой! Как падлу менты не спалили, хуй его знает. Правда, тогда темень была, но всё равно.