Кира Туманова – Развод. Горькая правда (страница 8)
Дома, я мысленно положила свое сердце в сейф, и застегнула молнию на бронированной грудной клетке. Но здесь, в опасной близости от почти бывшего мужа, чувствую, как изнутри вновь прорастают черные пятна ненависти.
Единственное, что меня должно волновать сейчас — я сама! Поэтому скорее прочь отсюда.
Чуть не сбиваю молодого врача, который идет по коридору. Услышав крики дежурной, он вежливо трогает меня за локоть.
— Подождите, вы жена Орлова?
— Предположим…
— Я звонил вам вчера. Меня зовут Илья Сергеевич, я — лечащий врач вашего мужа.
При слове «муж» я брезгливо морщу носик.
— И что?
— Я думаю, нам стоит обсудить состояние вашего супруга. Пройдемте в кабинет.
Не дожидаясь моего согласия, он подхватывает меня под локоть и уверено тащит вперед.
Моё горло раздирают осколки злых слов, я хочу выкрутиться из захвата, топать ногами и кричать о том, что у Орлова есть мать, пусть разговаривает с ней.
Но мне неудобно устраивать эмоциональное шоу перед человеком, чей уставший вид явно говорит о том, что сегодня он ещё не ложился. Надеюсь, среди тех, кого он спасал были не только законченные негодяи? И я послушно топаю следом.
— Садитесь, Виктория, — врач указывает мне на стул, и сам тяжело опускается в рабочее кресло.
— Откуда вы знаете моё имя?
— Он зовёт вас. Постоянно… — Илья Сергеевич снимает очки и потирает переносицу. — Сейчас ваш муж пришёл в сознание и каждые пять минут спрашивает у медсестры, не приходили ли вы. Мне сейчас на обход, зайду к нему, обрадую…
По спине ползет липкий холодок, когда я представляю, как медсестра, пряча улыбку, передаёт ему мой пакет.
Врач вновь водружает очки на нос и с любопытством смотрит на меня.
— Он выжил только потому, что хотел вас видеть. Это первое, о чём я хотел вам сказать…
В голове вспыхивают обрывки видений из прошлого. Наша квартира, бледное лицо Глеба, вдавленное в подушку, и его тихий голос. Он просит, чтобы я не убирала руку с его разгоряченного лба, а я с ужасом смотрю на градусник и хочу вызвать скорую. Но Глеб шутит, что его спасут только мои эклеры. И я замешиваю тесто в кастрюльке, сидя на краешке его дивана. Потому что он не отпускает меня и утверждает, что без меня погибнет…
Крепко жмурюсь, чтобы прогнать тёплые воспоминания. Это все было ложью!
Встаю со стула, прижав сумочку к груди, как щит. Хочу отгородиться от всего, что напоминает мне о прошлом. От всего, что причиняет боль.
— Вы можете обсудить состояние пациента с его матерью. А Орлову передайте, пусть смотрит на соседку по реанимационной палате. Думаю, им есть что обсудить. Технику безопасного вождения, например…
— Вы про Агамову? — Вопрос звучит так, будто вчера мой муж катался с группой поддержки футбольного клуба и мне сейчас нужно назвать одну из сорока чирлидерш.
— Конечно, про кого еще?
Илья Сергеевич складывает руки в замок и жуёт губами.
Тусклым голосом сообщает:
— Дарья Агамова погибла.
10. Пусть только попробует!
— Дарьи Агамовой больше нет.
Хватаюсь за горло, чтобы не охнуть от неожиданности.
Где-то на подкорке свербит подленькое «так ей и надо!». Но усилием воли прикусываю язык, чтобы не ляпнуть язвительную гадость, за которую потом будет стыдно.
Врач, пряча взгляд, продолжает:
— Родственников, к сожалению, так и не смогли найти. Если у мужа что-нибудь узнаете, сообщите, пожалуйста.
— Спросите у него сами, — мои слова падают, как тяжёлые камни. — Мне не о чем с ним говорить.
Врач вздыхает:
— Орлов ни с кем не разговаривает. Лежит и смотрит в стену. — Илья Сергеевич снимает очки и устало потирает переносицу. — Виктория, его состояние вызывает у меня опасения. И нам нужно это обсудить… Вы хотите узнать подробности?
Я сижу на краешке стула, крепко зажав ладошки между коленок. Хотя с большим удовольствием я бы зажала уши.
Потому что боюсь услышать нечто такое, что заставит меня чувствовать и сопереживать. Боюсь, что в моей наскоро сооружённой броне есть точка напряжения, как у стекла. Ткнуть туда иголкой, и все рассыплется.
Один угол жалости к чужой боли, и моё равнодушие пойдёт трещинами. Отпадёт, как сухая корка, обнажая сердце.
Молча мотаю головой из стороны в сторону.
Илья Сергеевич молчит. Вздохнув протягивает листочек:
— Виктория, вот список медикаментов, которые требуются пациенту. Они нужны прямо сегодня. Пожалуйста, сами или через других родственников…
Смотрю на листочек, исписанный мелким убористым почерком и не хочу притрагиваться к нему. Если я возьму список лекарств, то подпишу себе приговор.
Я выхолащивала у себя всю жалость, ненависть, злость и какую-либо ответственность. Я больше не хочу чувствовать себя женой Глеба.
Я — посторонний человек. До диагнозов господина Орлова и его лекарств мне нет никакого дела.
Одним движением отодвигаю листочек от себя.
Илья Сергеевич хмыкает и бросает на меня внимательный взгляд. Как у всех близоруких людей его глаза без очков кажутся по-детски беззащитными и искренними.
— Понимаю, обидно, — слегка покачивает головой. — Ситуация неоднозначная. Только боль, Витория, это моя работа. И я вам точно могу сказать, если вам больно, значит есть надежда. Потому что Дарье Агамовой сейчас не больно, а вот вам и вашему мужу — очень. Помогите ему, и вам самой станет легче.
— А вы сами, что бы делали в моём случае?
— Я бы? — снова водружает очки на нос. — Я бы помог, чтобы не чувствовать себя гадко. К тому же самое страшное наказание — унижение противника благородством. Попробуйте, рекомендую — отличный метод. К тому же ближайшие два-три месяца, вы мужа можете и не видеть. — Вновь подвигает листочек с лекарствами ко мне. — Просто поучаствуйте хотя бы таким образом…
— Не увижу, два-три месяца… Почему? — растеряно слабым эхом дублирую слова врача. Сама не знаю, зачем я это спрашиваю.
— У Глеба Орлова серьёзные травмы. Ему нужен больничный уход, физиотерапия. И вот ещё, пока не забыл, найдите хорошее кресло.
— Кресло?
— Да, у него поперечное поражение спинного мозга на уровне грудных позвонков. Переферический паралич…
— Паралич? — Прижимаю руки к груди. — Что это значит?
В ушах звенит, поэтому мне кажется, что я ослышалась. В своей жизни я видела только одного парализованного человека — это была моя прабабушка. Она лежала, как пластмассовый манекен, и только в глазах её теплилась жизнь.
То, что Глеб — пусть негодяй, обманщик и предатель, но живой и полный сил мужчина, может оказаться в таком состоянии, сейчас кажется мне выдумкой, дурацким преувеличением.
— Паралич — это, значит, паралич, — врач с недоумением смотрит на меня. — Он не сможет ходить. Восстановление возможно, но реабилитация очень затратна.
— Он обеспеченный человек, у него с матерью совместный бизнес. Успешный… — бормочу что-то.
Илья Сергеевич постукивает ручкой по столу.
— Хорошо. Вашему мужу потребуется не только кресло, но и тренажёры, инструктор, массаж, отдельная специализированная палата…
Слово «муж» горячим гвоздем вонзается мне в сердце.
Двигаю к себе листочек с названиями лекарств, хватаю ручку со стола и пишу в уголочке цифры:
— Вот телефон его матери, свяжитесь с ней, пожалуйста… Извините, я не могу этим заниматься. Это деньги их семьи, думаю, она справится.
— Это ещё не всё, — Илья Сергеевич двумя пальцами забирает ручку из моих рук. — Это всё может не понадобится. Сейчас период шока после травмы позвоночника. И то, как мы воспользуемся этим временем, зависит восстановление. Поэтому, прошу вас, не дайте нам упустить это время. Помогите ему!