Кира Туманова – Развод. Горькая правда (страница 23)

— Немедленно, слышите! Немедленно замените лечение пациенту. — Верещит Нина. — Я знаю, Глеба можно быстро поставить на ноги. Я консультировалась со светилами. Вам просто выгодно держать его здесь!

Внутри всё закипает от раздражения.

— Здравствуй, мама, — выдыхаю я. — Давай без сцен, прошу…

— Глеб, я знаю, что для тебя лучше. Поверь мне! — Даже не взглянув на меня, сверлит глазами Илью Сергеевича.

— Мама, хватит! — Грубо рявкаю на неё. — Ты пришла меня навестить или скандалить?

С тихим бешенством наблюдаю, как мать оседает на стул, схватившись за сердце. Опять спектакль.

Отчаянно неловко за неё перед Ильей Сергеевичем. Мне хочется провалиться вместе с кроватью на этаж ниже, чтобы не видеть этого всего.

Нина питается чужими эмоциями, как вампир. Она не может, чтобы вокруг неё не кружился ураган из страстей.

Я привык к её эпатажности, нервозности. Смирился с тем, что моя мать, как все творческие личности, не лишена недостатков. Мне её не исправить и не переделать, только принимать такой, как она есть.

Но Илья Сергеевич с ней не встречался.

И сейчас он задумчиво хмыкает и разводит в сторону руки:

— Если вас не устраивает лечение, вы можете забрать Глеба домой и делать все, что хотите. Я, подготовлю выписку… — разворачивается, чтобы пойти к выходу.

— Подождите, прямо сегодня? — Растерянно озирается Нина. — У меня еще не готово ничего.

— Я лечу в соответствии с клиническими рекомендациями, вы можете прикладывать подорожник или пиявок. Заказывайте пока перевозку, я все сделаю…

— Стойте! — Нина виновато опускает глазки.

— Так мне готовить документы или нет?

— Не надо, не сейчас, — тихо шепчет.

— Как скажете, — уверенно выпрямляет спину и прячет руки в карманы халата. С легкой ехидцей в голосе, интересуется. — И вас все устраивает в лечении? Или еще остались претензии?

— Устраивает, — одними губами произносит мать.

— Прекрасно! — доброжелательно мне улыбается и выходит за дверь.

Да, Илья Сергеевич с ней не встречался, но общаться с моей матерью он умеет лучше меня.

В палате повисает тяжёлая тишина, я тщательно подбираю слова, чтобы не раскрутить Нину на новый виток истерики. Сейчас, когда я практически всегда в одиночестве, прошлое навалилось на меня со всей силой. У меня полно времени, чтобы обдумать что в своей жизни я делал не так.

И, пожалуй, одна из моих главных ошибок — я слишком потакал матери, и я несу ответственность за то, что она привыкла вести себя так, как ей вздумается.

— Мама, я рад видеть тебя. Жаль, что ты редко приходишь…

— Прости, Глеб, — подходит ко мне и прижимается сухими губами к моему лбу. Столько всего навалилось. — Риэлторы, документы, проблемы…

— Я понимаю, тебе тяжело. Если ты будешь торопить врачей, толку не будет. Тебе придется продать дом. Из-за этого все проблемы, правда?

— Покупатель нашелся, сделка завтра. — Закрыв лицо, Нина всхлипывает.

— Не переживай, мы всё вернем, — стараюсь, чтобы голос звучал ровно.

— Это несправедливо, Глеб! Это ты во всём виноват, а расплачиваюсь я. Это нечестно! — Снова всхлип, поднимает на меня покрасневшие глаза. — Ты разбиваешь мне сердце… Это взрослые дети должны стать поддержкой своим родителям, в благодарность за то, что их вырастили. А ты меня просто убиваешь! Я только начала нормально жить, для себя, и тут это твое… Происшествие! — Последнее слово она произносит громко, брезгливо выплевывая его мне в лицо.

— Послушай, — стараюсь не сорваться, — я воспринимай это, как инвестиции. В меня…

— Я предупреждала тебя, что это плохо кончится. Когда ты мне впервые признался, что у меня есть внук, я умоляла тебя выкупить этого мальчишку у матери, отдать куда-нибудь на усыновление, переехать — всё, что угодно! Но ты меня не слушал… Глеб, что ты натворил! А теперь я — крайняя? Я не могу отдать этот дом…

Как я не пытаюсь сдержаться, но не выдерживаю. Грубо обрываю:

— А я не могу поступить с Сашей так, как ты поступила со мной.

31. Брошенки

— Да как ты смеешь! Миллионы детей мечтали бы жить, как ты! — Нина подскакивает, как ужаленная. — Лучший частный пансион в области. Да, в области, не в стране. Но извини, на что заработала… Как ты можешь упрекать меня? — В сердцах меряет шагами палату. — Ты бесчувственный и неблагодарный! Я ночами не спала, шила, колола пальцы иглами, чтобы у тебя было достойное будущее. И сейчас мне, за моё доброе дело, вот это вот всё?

Остановившись, мама возносит руки к потолку, видимо удивляясь, что её неблагодарного ребенка до сих пор не поразило молнией.

— Но у меня не было тебя, — горько усмехаюсь. — Хотя, знаешь… Это даже неплохо. Не знаю, что из меня выросло бы, если меня дергать и наряжать, как комнатную собачку.

— Да как ты…

— Да, мама. Сейчас я могу тебе сказать это. У меня здесь уйма времени, чтобы разобрать свою жизнь по кирпичикам и сложить заново.

— Ты не можешь так со мной, я дала тебе все! — Нина всхлипывает.

— Ты даже не знала, что я подыхал от одиночества. Там… В этом долбанном пансионе, который я ненавидел. Элитный детский дом. Только ко всем друзьям приезжали родители, а ко мне — никогда. И на выходных я всегда оставался в комнате один. Знаешь, как тяжело чувствовать себя никому не нужным? Я же сидел там и в летние каникулы, и отмечал Новый год. Я, блин всегда был один! И чувствовал, как мной тяготятся.

— Я платила твоим преподавателям за неудобства.

— Да, ты платила! Но они, наверное, тоже хотели отмечать Новый год с семьей, а не брошенным мальчиком, пусть даже оплаченным мальчиком.

— Не тебе говорить о брошенных мальчиках, — шипит Нина.

— Да, не мне, — тихо откликаюсь я, — но за эту ошибку я сам отвечаю. Я приезжал к Сашке, потому что помню, как это тяжело — смотреть в окно и представлять, что однажды там появится знакомый силуэт. Это очень больно, мам… — С трудом сглатываю тугой комок в горле. — Я ждал. Все заказывали на Новый год обычные мальчишечьи подарки — новый мяч, конструктор, телефон… А я, единственный, просил маленького чуда — чтобы ты приехала. Но ты за пять лет ты навестила меня всего два раза — наверное, Дед Мороз решил надо мной сжалиться. Я даже помню эти даты, рассказать, как это было?

— Не надо, — отворачивается, как от пощечины, и подходит к окну. — Я не могла… — мнется. — У меня были дела, пошли заказы. А ты был такой непоседливый, тебе требовалось внимание. Глеб, я работала, чтобы обеспечить тебе будущее!

— Опять эти разговоры о моём будущем, — прикрываю глаза руками и качаю головой, — но это же все фарс, мам. Ты пыталась обеспечить будущее себе. Какой из твоих многочисленных мужиков оплатил мое пребывание в пансионате, чтобы я не мешался под ногами? Но ты просчиталась, верно? Сделала ставку не на ту лошадь. Все мужчины ушли, а я остался…

Нина молчит. Она стоит спиной ко мне, и я не вижу выражения её лица, но замечаю, как вздрагивают худенькие плечи. Только не понятно — давит на жалость или переживает.

— Мама, ты любила меня? Хоть немного? — Не дождавшись ответа, констатирую горький факт. — Я был не нужен тебе.

— Неправда, — резко поворачивается ко мне, глаза блестят от слёз. — Ты был мне нужен. Без тебя все рушится на глазах, я не знаю за что хвататься.

— Ну да, я стал нужен, когда с щенячьим энтузиазмом помогал строить модную империю. С восторгом стал частью твоей команды, восхищался твоим талантом. Но я больше не тот мальчик, который готов был танцевать на задних лапках, лишь бы заслужить от тебя одобрение. Тепло и заботу я впервые почувствовал, когда появилась Вика. Это она научила меня всему. Не ты… Она перекрыла всю ту несправедливость, которую ты вылила на меня. Поэтому я настаиваю на продаже дома, пусть ей будет немного легче.

— Вот пусть твоя Вика и продаёт квартиру… — недовольно бурчит. — Раз она такая хорошая.

Опять двадцать пять. Зажимаю переносицу пальцами, я не знаю, как достучаться до этой женщины. Да, она продаст дом — другого выхода нет, и какого чёрта я лезу к ней сейчас, я и сам не могу объяснить.

Наверное, брошенный ребенок внутри меня сейчас плачет, свернувшись калачиком, и ему очень обидно, что родная мать способна для него на поступок только, когда её припрут к стенке.

Догадываюсь, что и Вику она допустила в мою жизнь только потому, что это был удобный вариант — милая и добрая девочка, которая не мешалась под ногами. Это Нина настаивала, чтобы Вика не работала, потому что боялась женской конкуренции. Но не за мою любовь, а за мою энергию и помощь.

— Что ты хочешь от меня? — Я слышу в её голосе искреннее недоумение. — Да, я люблю комфорт, я хочу жить так, как привыкла. Кто может упрекнуть меня в том, что я не хочу жертвовать привычным образом жизни?

Я тяжело вздыхаю и прячу раздражение глубоко внутри себя. Как бы то не было, она моя мать, хоть мы разговариваем с ней на разных языках. У неё есть своя правда, она в неё верит. Потому что её просто не научили другой…

— Знаешь, я здесь очень много думал, — мой голос тихий и сухой, как оберточная бумага. — Я прощаю тебя за твою нелюбовь. Наверное, у тебя было чувство долга и вины, но безусловной любви, в которой нуждается ребенок в тебе не было. Ты ждала розового пупса, а получилось непослушное чудовище. Наверное, я должен был ходить по струночке и говорить по-французски, чтобы ты меня приняла. Но я этого не умел. А потом я стал взрослым, и продолжал добиваться твоей любви, но уже другими методами. Но, наверное, было уже поздно. Взрослого человека полюбить ещё сложнее, чем маленького ребёнка.