Кира Туманова – Измена. Не прощу твою ложь - Кира Туманова (страница 21)
Ксюша засыпает быстро, Даша ворочается с боку на бок, будто ее что-то тревожит.
Мам, — шёпотом спрашивает она. — Можно я тебе расскажу кое-что…
Сердце сжимается от ужаса, сейчас она скажет, что знает, что видела папу с другой тетей или спросит, что случилось с отцом… Мало ли что!
— Да, конечно, милая. — стараюсь, чтобы голос звучал максимально естественно.
— Мам, только это секрет, обещай, что никому не расскажешь. Даже папе, — Даша делает большие глаза.
— Конечно, солнышко…
Даша от волнения жует губы и потом и вовсе смущенно прячет лицо.
— Ксюша спросила меня, нравится ли мне Денис, а я сказала, что нет, — из-под одеяла доносится такой слабый бубнеж, что я с трудом различаю слова.
Секундная оторопь. Не сразу понимаю, о чем идет речь и недоуменно хлопаю глазами.
— Так, погоди, доча. Какой Денис и что случилось?
Из-под одеяла показывается пунцовое лицо Даши, она опасливо смотрит на спящую сестру, и продолжает.
— Нам с Ксюшей нравится один мальчик. Денис. Он такой… В общем, он даже Харитонову в нос дал.
— Харитонов, это который второгодник?
— Да, представляешь, какой Денис отважный… Смелый и сильный.
— Понимаю ваш выбор и одобряю. А что случилось с Ксюшей?
— Ну я знаю, что Денис нравится Ксюше, потому что она об этом мне сказала. А она не знает, что Денис нравится мне тоже. Но мам, если бы я сказала правду ей, Ксюша бы тоже не стала с ним встречаться. Денис ведь не может на нас обеих сразу жениться.
— То есть уже все так серьезно? — она такая милая, что я не могу сдержать улыбки.
— Ну мама, что ты как маленькая, — взволнованно шепчет Даша. — Мы же дети еще. Конечно, не все сразу. Мы вырастем сначала, но ты же сама говорила, что вы с папой со школы были знакомы…
Меня пронизывает ознобом. Что ждет нас с Марком? Явно, развод? И это ударит в первую очередь по моим девочкам. Которые пока верят, что детская дружба может перерасти в любовь на всю жизнь.
— Ты думаешь, что Ксюша откажется от Дениса из-за тебя?
— Да, конечно, откажется, — дочка трогательно прижимает к груди руки, будто не сомневается, что можно поступить по другому. — И я не знаю, как правильно сделать. Сказать правду — тогда Денис не достанется никому, а так хотя бы Ксюша будет счастлива. А, если я буду врать — то это нехорошо. Ведь врать всегда нехорошо! И вдруг Денис с Ксюшей поженятся потом, мне будет больно.
Не только у меня в этой комнате разбито сердце. И как объяснить этой девочке, что что жизнь состоит из разочарований, когда я сама с трудом сдерживаю слёзы.
Я обнимаю дочку, усаживаю ее на колени и прижимаю ее к груди. Какие у меня добрые и умные дети.
— Выбор, действительно, сложный. Я даже не знаю, что тебе посоветовать. — тихонько баюкаю Дашу, как несколько лет назад, когда она была совсем крошкой.
— А как бы поступила ты, мам? — Поднимает на меня блестящие глазки.
— Я бы сказала правду, Даша. Потому что сестра — это семья, и она будет у тебя всегда. И вместе вы найдете выход из любой ситуации. Ксюша тебя поймет. Может быть поплачет немного, потому что, скрыв правду, ты дала ей надежду…
— Тогда мы будем вместе с ней плакать, — отвечает моя девочка. — Вместе плакать не так грустно, потому что не чувствуешь, как тебе одиноко.
Я успокаиваю дочку и чувствую себя предательницей. Но как объяснить, что боль от правды может быть такой разрушающей и сильной, что иногда для защиты близких, нужно ее скрыть.
Думаю об этом, и рука, гладящая доверчиво прижавшуюся ко мне Дашку, тяжелеет, а в голову закрадывается нехорошая мысль. Как я могу учить ребенка честности, если в последнее время меня окружает сплошная ложь. Да я и сама…
Значит, мне можно скрывать правду о том, что по моей вине отец моих детей оказался в больнице, а Марку — нельзя скрывать свои грешки? Или у меня какая-то другая правда?
Встряхиваю головой, чтобы отогнать от себя душевные терзания. Нет-нет, я обманываю, чтобы защитить свою семью, а он врал, чтобы выгородить себя!
— Мам, если тебе грустно — вот как сейчас, ты можешь плакать со мной. — Даша обхватывает мое лицо ладошками, и я не могу сдержаться — пара предательских слезинок все-таки ползут по щеке.
Даже, если меня не пустят завтра к нему в палату, я перелезу все посты, запугаю медперсонал, даже выведу Марка из комы, если потребуется, но заставлю его поговорить с детьми по телефону.
И обсудим с ним условия развода!
32. Белый-белый потолок
Как же тяжело открывать глаза. Будто на каждом веке лежит по бетонной плите. Медленно моргаю, прогоняя белёсую муть, и утыкаюсь взглядом в потолок.
Там такая сияющая белизна, что хочется снова прикрыть воспалённые веки.
Что за чёрт? Смутно помню, что происходило. В памяти всплывают только Ленкины огромные глаза и страшная боль. Мне сложно сказать, где эта боль поселилась — в груди, в левой ноге. Нет, наверное, в душе. Как только события выстраиваются перед глазами, руки холодеют от ужаса. Чувствую, как кровь пульсирует в висках.
Ленка! Она всё знает!
А потом меня накрывает воспоминанием о трясущихся щеках Дмитрия, и затылок будто пронзает тысяча игл. О нет, он же теперь в курсе… Чёрт, чёрт! Он же меня раскатает, как пельмень… Но Ленка-то тоже хороша, так меня подставить. Я ведь бежал за ней, хотел всё объяснить. Надо было просто поговорить, зачем она так со мной?
Как теперь выкручиваться из этой ситуации? Не представляю. Если бы я мог сейчас уткнулся лицом в подушку и завыть от отчаяния. Но пока мне удаётся только слабый стон.
Звенящая тишина тут же разрушается высоким женским голосом:
— Марк, милый… — эта фраза бьёт по ушам так сильно, что невольно морщусь. — Наконец-то проснулся.
Легкие шаги и надо мной нависает Илона, заслоняя своим лицом белоснежный потолок. Её длинные волосы щекочут подбородок, и раздражают, хочется смахнуть их, но рука будто налита свинцом.
— Ты… — неужели это мой голос? Какой-то хриплый рык.
— Марк, молчи. Не говори ничего, — она легонько прикасается прохладным пальцем к моим губам. — Пей водичку, врач сказал, что можно.
С наслаждением делаю несколько глотков из поильника. Благодарно смотрю на Илону, всё-таки приятно, что она рядом со мной.
— Я так испугалась за тебя, так испугалась… Всю ночь здесь сидела. Еле уговорила, чтобы меня к тебе пустили.
Она говорит, а я не могу сдержать гримасу. Таким громким, резким и чужим сейчас кажется её голос. Но лучше это, чем видеть обвиняющие глаза Лены. Или бордово-красное лицо разгневанного Дмитрия.
— Это тварь… прости, милый. Твоя жена… Сначала опозорила, потом тебя чуть не убила. — Илона берёт меня за руку и сжимает ладонь. — Мы им всем покажем. Главное — сейчас тебе выздороветь, я о тебе позабочусь. Я же для тебя всё сделаю, мой милый. Всё к лучшему, поверь мне…
Молча моргаю, будто соглашаюсь. Не знаю, что хорошего во всем этом видит Илона, но пока я искренне жалею о том, что не умер. Хотя, если учесть, что Дмитрий так просто этого не оставит, возможно, мои мучения долго не продлятся. А у Лены будет возможность красиво прожить эту жизнь в качестве благородной вдовы, а не брошенки с двумя детьми.
— Где она? — голос слабый, но он хотя бы ко мне вернулся.
— Ты про свою мегеру? Не знаю, милый… Дома, наверное, со своим мужиком.
— С каким мужиком? — выдавливаю из себя вопрос.
Еще секунду назад мне казалось, что хуже быть не может. Но вот нечаянно брошенная Илоной фраза, и я понимаю, что мои несчастья — пустяк. Внутренности скручивает от ревности и боли так, что теперь даже дышать не могу.
— Не знаю, мне было плохо видно в темноте. Но здоровый такой… Приличный.
Закрываю глаза, но не могу провалиться в беспамятство. Илона говорит, а её слова будто раскалённым железом проникают в мой мозг.
— Она даже не захотела поехать с тобой, представляешь? — продолжает тарахтеть она. — Искали сопровождающего кто-то из родственников, но она задрала голову — ну ты знаешь, она так делает, будто корону удерживает. И сказала, что не собирается тратить на это время. Но к ней приехал какой-то мужчина, и они долго стояли обнявшись.
Я очень слаб, но меня распирает желание переломать хребет этому непонятному ухажёру. Нет, даже не так!
Мне хочется встать прямо сейчас, вырвать капельницы из рук и навалять всем — и Ленке, и этому здоровому приличному мужику, и жирному Дмитрию, и даже самой Илоне, чтобы не трепала языком и не выдумывала всякую ересь. То, что она говорит — это невозможно. Потому что так просто не бывает. Это же Ленка. Моя Ленка.
Но у меня получается только скрипеть зубами и сжимать кулаки от ярости. Илона умудряется по-своему истолковать этот жест.
— Милый, тебе больно, да? Не переживай, скоро пройдёт. У тебя только один перелом и ушибы, ещё сильное сотрясение. Марк, я тебя вылечу, и ты будешь лучше прежнего. Пожалуйста, скажи мне, где у тебя болит? Здесь? Или, может быть, здесь?
Она покрывает моё лицо поцелуями, и я чувствую солёный вкус ее слез на губах. Бедная девочка, плакала из-за меня. Даже неловко за приступ агрессии, что я испытал к этому кроткому и нежному существу. Меня всё ещё потряхивает из-за слов Илоны, но она не будет наговаривать просто так. Да и зачем ей лгать про Лену и придумывать каких-то ухажёров.
— Подожди, я попрошу обезболивающие у медсестры, — она вспархивает и бежит к двери.