Кира Страйк – Шерстяная «сказка» (страница 77)
Марк придумывал какие-то благовидные «случайности», чтобы оказаться со мной вдвоём, я же ловко уворачивалась от подобных ситуаций, ссылаясь на занятость. Как только мой «соблазнитель» в общей компании порывался распавлинить хвост в надежде привлечь внимание и покрасоваться собственной неотразимостью, я включала равнодушного ёжика и хладнокровно переводила разговор на других собеседников. Между прочим, попутно массу интересного от профессора узнала про серебро, про горное дело. А более всего учёный любил порассуждать об изумрудных копях. Особенно сильно горячился, когда рассказывал, как безрассудно бросают вычерпанные месторождения на произвол судьбы, утверждая, что горы продолжают рождать драгоценный камень непрерывно.
Не знаю, прав был господин Жевиль или нет, но я была о-очень благодарным слушателем. Заинтересованно кивала, всячески разделяла профессорское мнение, лишь бы Марку не доставалось возможности перехватить инициативу и порисоваться.
Дошло до того, что он начал краснеть в моём присутствии, робеть, открывая рот, и вид приобрёл унылый, даже болезненный. Прямо жалко стало незадачливого искусителя, никак не справлявшегося с поставленной задачей. Ну так, совсем маленько, в порядке сострадания к проигравшему.
Я уже совсем, было, решила, что этот раунд закончен в нашу пользу, как…
Очередная вечеринка закончилась. Сегодня гости не задержались. Зашли на чай засвидетельствовать своё почтение и узнать новости об Андрэ. Всё же этот поход был связан и с их безопасностью, потому интерес учёной компании был объясним. Посыльный мужа ещё вчера сообщил, что дела его на сей раз почти закончены, ожидать возвращения следует скорее всего завтра.
Посетителей проводили, и я ушла в огородик за домом – подышать свежим воздухом да присмотреть, откуда лучше всего копнуть земли для цветов. Знаете, с приходом весны прямо душа запросила красоты и чего-то такого успокаивающего, благостного, как, например, в удовольствие поковыряться в рассаде. Кристи ворчала, что огород вообще не господская забота, да неужто я не доверяю своей хозяюшке такое простое дело, как банальные овощные посадки. Пришлось даже немного поспорить, пока убедила заботливую помощницу, что меня интересовали только клумбы. Прихоть у меня такая. Барская. Имею право.
Ну вот, сижу себе на старом пне, любуюсь небом, солнцем, птичками, колупающими обнажившуюся землю, первыми зелёными росточками сорняков…
- Мадам Корин, вот уж не ожидал застать вас здесь. – раздался за спиной голос Марка.
-
- Цветы. А вас что заставило посетить наш огород?
- Я… Знаете ли, я забыл свою шляпу, пришлось вернуться… - сбивчиво пояснил собеседник.
-
- Не мог уйти не попрощавшись, а Мариэль сказала, что вы здесь.
- Так вроде попрощались. – пожала плечами я.
- И всё же… - не найдя, чего там может быть «и всё же», Марк невразумительно повёл рукой с упомянутой шляпой и переключил разговор на другую тему:
- Красиво тут у вас… - он замолчал, осознав, что брякнул глупость. Назвать красотой пустой, только оттаявший после зимы огород мог только очень непритязательный человек, - Будет. – как-то обречённо выдохнул Марк.
- Будет. – пряча смешок, улыбнулась я, - А вам полюбилась сельская местность?
- Я просто часто думаю о том, что вам должно быть очень скучно и одиноко в такой глуши. – Марк уцепился за мой вопрос, как за спасение, и, кажется, собрался перейти к истиной цели своего возвращения.
- Отнюдь. Мне здесь абсолютно замечательно. Как там у классика…
Приветствую тебя, пустынный уголок, Приют спокойствия, трудов и вдохновенья, Где льется дней моих невидимый поток На лоне счастья и забвенья. Я твой: я променял порочный двор цирцей, Роскошные пиры, забавы, заблужденья На мирный шум дубров, на тишину полей, На праздность вольную, подругу размышленья.*
- У какого классика? – озадаченно переспросил Марк, сбитый с толку цитатой из Пушкина школьной программы.
- Не важно. – почти отмахнулась я.
На самом деле, вдруг, прочувствовала, как он мне надоел. Он и все эти кошки-мышки, уловки и прочие пляски. Пусть уже говорит прямо, что надо, получает от меня прямой отворот и плывёт прочь куда подальше.
- К тому же мне не может быть одиноко. Смею напомнить, что меня сюда привёз любимый муж. А что здесь пытаетесь отыскать вы – вот это действительно совершенно непонятно.
- Корин, мадам… Я лишь ищу ответ на вопрос, отчего вы так ко мне суровы. Неужели у бедного учёного нет никакого шанса заслужить вашу благосклонность?
Его лицо сделалось таким возвышенно-патетическим, что я тут же поняла: сейчас будет стих. И не ошиблась. Впрочем, чего уж я, сама виновата – минуту назад зачем-то Пушкиным выпендрилась.
- Любя, кляну, дерзаю, но не смею, Из пламени преображаюсь в лед, Бегу назад, едва пройдя вперед, И наслаждаюсь мукою своею. – не давая мне опомниться, затянул Марк, приняв грустную позу и как-бы не решаясь поднять на меня взор:
- Одно лишь горе бережно лелею, Спешу во тьму, как только свет блеснет, Насилья враг, терплю безмерный гнет, Гоню любовь — и сам иду за нею. – продолжал своё поэтическое выступление «бедный учёный».
- Господин Марк!.. - я, пытаясь удержать глаза в орбитах, поймала себя на том, что автоматически ищу какой-нибудь подходящий предмет, чтобы стукнуть этого соловья по… ну, в общем, как-то надо было срочно остановить сие непотребство, пока никто не услышал.
Я, конечно, сама хотела, чтобы этот горе-совратитель, наконец, высказался. Но никак не ожидала, что это будет натуральная любовная ода. К тому же читаемая довольно громко.
- Господин Марк, прекратите немедленно! – раздражённо зашипела я.
Нет, ну действительно, сказала же русским языком, что муж у меня любимый. Чего непонятного-то? Кто бы послушал.
- Стремлюсь туда, где больше есть преград. Любя свободу, больше плену рад, Окончив путь, спешу начать сначала.
Как Прометей, в страданьях жизнь влачу, И все же невозможного хочу,— Такой мне Парка жребий начертала.** – окончательно доведя меня до нервного тика, знаток и глас средневековой поэзии допел свою песнь и застыл со склоненной головой.
И только я набрала в грудь воздуха, чтобы, так сказать, радикально подредактировать «жребий Парки» этому вконец заигравшемуся плуту, как со стороны дома послышались торопливые шаги и обеспокоенные вопли Кристи:
- Госпожа Корин, немедленно возвращайтесь в тепло. В вашем положении небезопасно так долго оставаться на холоде. Подумайте о малыше. Земля ещё не прогрелась, вы простынете и… - калитка в огород отворилась, и Кристи увидела меня с этой мнимой, артистически печальной жертвой Купидона наедине.
*Отрывок из стихотворения А.С.Пушкина «Деревня».
**Пьер де Ронсар «Любя, кляну, дерзаю, но не смею…» Перевод В. Левика.
75
- А, простите, что здесь происходит? – сделав ещё несколько неуверенных шагов, помощница сперва растерянно, а потом с гневом уставилась на вроде как попрощавшегося гостя.
- В положении? – онемевшим ртом тихо прошептал Марк, - Но… почему вы не сказали?
- А почему вам кто-то должен был докладывать о столь личных обстоятельствах? – в свою очередь обалдев от такой наглости, возмутилась я.
- Простите! Простите меня! Господи, стыд-то какой… - на лице мужика обозначились такие ужас и паника, словно его застукали за осквернением священной реликвии.
- Так ты чего же тут удумал?! Хозяин за порог, а ты к хозяйке… - совершенно зверея, взвыла Кристи, метнулась за калитку, сдёрнула с верёвки одно из мокрых полотенец, вывешенных на просушку, и разъярённым коршуном набросилась на гостя:
- Ах ты ж, порося ты порся-а! – размахивая увесистым оружием возмездия, помощница гоняла охальника по огороду, как зайца, пока тот не извернулся и не прошмыгнул в калитку.
А наутро Марка-Антуана и след простыл. Профессор, хмуря брови и неловко пожимая плечами, передал от него послание, адресованное мне и Андрэ.
В письме Марк «нижайше просил прощение за содеянное». Ибо он, своими словами выражаясь, ловелас и сволочь, но не такой подонок, чтобы втягивать в грязные авантюры беременных женщин. Ибо женщина-мать – это святое. И если бы он знал об этом обстоятельстве, ни за что бы не согласился участвовать в подобной подлости, которой он теперь не простит ни себе, ни своим нанимателям.
В знак своего окончательного и бесповоротного раскаяния помощник профессора сообщал, что инициатором и организатором всего непотребства был господин Тюрке. Фабриканта обеспокоило, что мы уехали, оставив его без выгодного предложения. Время шло, а никакой инициативы с нашей стороны так и не поступало.
Тщеславие господина Тюрке не позволяло ему допустить, чтобы шерсть в стране ушла к кому-то другому. Во-первых, ему хотелось повторить достижение своего славного предка, чтобы фамилия дельца, только с его собственным именем, снова прогремела на всё государство и осталась в истории. Во-вторых, конечно же деньги!
Начальной задачей Марка было разузнать, что в принципе у нас тут происходит. А когда прояснилось, что Андрэ вообще решил отдать своё сырьё мне, выход у дражайшего Тюрке остался только один: рассорить нас с мужем, чтобы Андрэ был вынужден отказаться от моей затеи с фабрикой. Ну и придумал поручить Марку совратить меня, чтобы муж в приступе ревности запер излишне ретивую жену под замок, запретив высовываться дальше «кухни».