Кира Сорока – Твое любимое чудовище (страница 41)

Поднимаю голову. Уля опускает взгляд на меня. Её губы приоткрыты, нижняя подрагивает.

— Скажи мне уйти, — прошу я. — Скажи «уходи, Филипп», и я уйду.

Она молчит.

А потом качает головой.

Я поднимаюсь. Она запрокидывает голову, чтобы не терять мой взгляд. Между нами сантиметры. Чувствую её дыхание на своих губах.

И впервые в жизни целую так, будто прошу. Не беру, не вламываюсь, не тараню. Касаюсь её губ своими, замираю, жду. Даю ей выбор.

Её руки обвивают мою шею, и Уля целует в ответ. Мягко, неуверенно, по-своему. И у меня внутри что-то обрушивается, только не в пропасть, а наоборот. Как будто дно наконец выбили, и вместо тьмы там оказался свет.

Футболка летит на пол.

Мы заваливаемся на кровать.

Прижимаюсь к ней всем телом, её ноги обхватывают меня, пальцы впиваются мне в спину, и Ульяна выгибается, подаваясь навстречу.

— Уля, — выдыхаю ей в шею.

И в этом имени — всё, что я не умею сказать словами.

Стягиваю с неё бельё одним движением, чувствуя, как она вздрагивает от прикосновения моих пальцев к внутренней стороне бедра.

Уля тянется к моей футболке, и я помогаю, стаскивая её через голову. Её ладони ложатся мне на грудь, скользят вниз по рёбрам, по животу. Пальцы замирают на ремне.

— Давай, — хриплю, накрывая её руку своей.

Вместе расстёгиваем. Вместе стягиваем. И когда между нами не остаётся ничего, вообще ничего — ни ткани, ни воздуха, ни расстояния — я на секунду замираю.

Потому что она подо мной. Голая, тёплая, с бешено колотящимся сердцем, которое я чувствую своей грудной клеткой. И её глаза — огромные, тёмные, испуганные и одновременно голодные.

Уля приподнимает бёдра и прижимается ко мне. Так плотно, так откровенно, что у меня темнеет перед глазами.

Ловлю её губы своими и сжираю громкий стон удовольствия, когда импульсивно вдавливаюсь в её тесноту.

Чувствую, как она сжимается, впускает, как ногти впиваются мне в лопатки. Она разрывает поцелуй, со стоном запрокидывает голову, и я целую её в открытое горло.

Меня срывает в какой-то полный животный неадекват.

Ускоряюсь. Вколачиваюсь глубже, жёстче, хватаю её за бедро, задираю ногу выше. Кровать бьётся о стену мерными толчками, и этот звук мешается с нашим рваным дыханием и её стонами, которые она уже не пытается сдержать.

Уля цепляется за моё плечо, за шею, тянет к себе, целует жадно, мокро, кусает за нижнюю губу. Я рычу ей в рот, перехватываю оба запястья одной рукой, вдавливаю в подушку над головой. Она выгибается подо мной дугой, и от этого я вхожу ещё глубже, и она вскрикивает так, что у меня гудит в ушах.

— Фил… — сипит Уля, извиваясь в моей хватке.

— Тише, — говорю, хотя сам уже не контролирую ни темп, ни силу.

Отпускаю её руки, подхватываю под поясницу, приподнимаю, меняя угол. Каждый толчок вырывает из неё новый звук — то стон, то всхлип, то моё имя, разорванное на слоги.

Чувствую, как она сжимается вокруг меня. Тесно, горячо, пульсирующе. Её тело натягивается как струна, и я вижу момент, когда её накрывает — глаза закатываются, рот распахивается в беззвучном крике, пальцы впиваются мне в загривок наверняка до крови.

И я срываюсь следом. Вколачиваюсь в последний раз, глубоко, до упора, утыкаюсь лицом ей в шею и глухо рычу сквозь зубы, чувствуя, как выворачивает наизнанку.

Несколько секунд мы просто лежим: мокрые, сплетённые так, что не разобрать, где чьё тело. Её сердце колотится о мои рёбра. Или это моё. Уже не различаю.

Скатываюсь набок, но не отпускаю. Утягиваю её на себя, прижимаю спиной к груди, обхватываю поперёк живота. Зарываюсь носом ей в мокрый затылок.

И не говорю ни слова.

Потому что слова сейчас всё испортят.

Глава 26

Осознание

Уля

Я сплю и не сплю.

Держу глаза закрытыми, свернувшись калачиком, и уговариваю себя остаться ещё немного там — на границе сна и яви.

Потому что когда наступит явь, когда открою глаза, мир заиграет совсем не радужными красками.

Придёт осознание: я в постели одна.

А ещё мой первый раз был с чудовищем, которое и не заметило моей боли. Не слышало моих криков. Не почувствовало то, как забирает мою невинность себе, как трофей.

И это чудовище не предохранялось.

И я знаю, что сама дура. Что позволила. Не остановила. Хотела. Отдалась. И даже получила несравнимое ни с чем удовольствие, когда боль отпустила. Когда на смену ей пришла нужда, голод, отчаянное желание остаться в моменте этого горячего хаоса.

Но вот реальный мир просыпается вместе с моим телом и разумом. В этом уродливом мире я одна.

Между ног липко от засохшей крови и чего-то ещё. Ясно чего…

После душа меня всё же выворачивает наизнанку. От нервов, жалости к себе, обвинений в собственной похотливости.

Я виновата сама!

Полностью!

Одеваюсь, заплетаю косу. В зеркало не смотрю. Не хочу видеть своего отражения.

Давно, словно в прошлой жизни, у меня был парень. Мы просто встречались. Иногда целовались. Но он никогда не переходил черту, потому что я просила его об этом. Причина расставания банальна. Он мне изменил. Но ведь нельзя же изменить человеку, с которым никогда не было секса. Так он сказал в своё оправдание. И это, надо сказать, раздавило меня.

Больше я ни с кем не встречалась. Хорошо училась, закончила школу с отличием и серебряной медалью.

Я гордилась собой.

Несмотря на то, что больше никто не гордился.

И вот во что я превратилась сейчас. Потаскушка чудовища Филиппа Сабурова. Который трахнул и ушёл.

Сегодня я даже завтракаю в столовой, глядя на свою тётю. Она свежа и бодра. Ни намёка на явную проблему с алкоголем.

— Ну как дела в академии? — спрашивает будничным тоном.

— Неплохо, — отзываюсь бесцветно.

А что ещё сказать?

— Ты довольна моим выбором факультета?

— Вполне, — снова вру я.

Очевидно, ей плевать, довольна я или нет.

Доедаю, тщательно пережёвывая.

Беру рюкзак, выхожу на улицу.

Игорь уже дожидается в машине. Я сажусь, приветствую его. И мы сразу едем…

Бросаю взгляд в окно. На входную дверь, на тёмные окна третьего этажа.

— А Филипп? — срывается с губ.

— Он уже уехал, — отвечает Игорь коротко.