Кира Сорока – Твое любимое чудовище (страница 3)
Старинные корпуса из серого камня, увитые плющом, башенки с узкими окнами, широкая лестница к главному входу с массивными дубовыми дверями. А рядом — современные здания из стекла и бетона. Два мира, сшитые вместе.
У входа — бронзовый бюст на постаменте. Мужчина с острыми чертами лица смотрит куда-то вдаль, а на табличке выгравировано: «Александр Листерман, основатель».
Машина останавливается, и Филипп выходит первым, не оглядываясь и не дожидаясь меня. Идёт к группе людей у входа. Два парня и девушка — они встречают его как своего. Рукопожатия, похлопывания по плечу, смех. Он что-то говорит им, и все четверо поворачиваются в мою сторону.
Девушка — высокая блондинка в идеально сидящей форме — улыбается так, как улыбаются, глядя на что-то жалкое и забавное. Я отвожу глаза первой.
— Удачи, — тихо говорит Игорь, и почему-то это звучит как соболезнование.
Выхожу из машины, поправляю рюкзак на плече и стою перед этой академией с её башнями и бюстами, с её студентами в чёрно-белой форме, которые наверняка знают друг друга с детства. А те, кто не с детства, уже сбились в стайки. Ведь прошла целая неделя с начала учебного года.
Короче… Только я могу быть новенькой среди новеньких.
Делаю глубокий вдох, потом — первый шаг…
Глава 2
Декорация
У входа Артём ржёт над чем-то в телефоне Романа, Эля висит на его локте.
Они — не друзья. Обстановка. Привычная.
— О, Сабуров почтил присутствием, — Артём поднимает глаза и пристально смотрит на меня.
Так смотрят на дикого зверя, пытаясь понять, сыт он или нет. Но я стабилен сегодня. Сегодня — да.
— Чё за тёлка в тачке? — Артём переводит взгляд на Mercedes.
Тоже оборачиваюсь на мгновение.
— Племянница Нинель. Так… декорация.
— Симпатичная? — Эля прищуривается, глядя в сторону машины, и фыркает. — Ничего такая декорация.
Рома тоже смотрит. На губах расплывается улыбка, и он бормочет что-то типа «какой ценный экземпляр». А Артём выдаёт:
— Так вы типа родственники?
Морщусь. Как он, блять, такие выводы сделал?
Эля припечатывает ему ладонью по грудной клетке.
— Ну какие родственники, малыш? — воркует сладко. — Ты не помнишь, кто такая Нинель? Ещё вчера пол мыла, а теперь… В общем, ещё одну обслугу сюда притащила. Соболезную, Фил.
Эля переводит на меня взгляд, прикусывает сочную губку — и пару секунд между нами искрит. Искрит по её инициативе, и уже давно. Тёмыч, конечно, не в курсе.
Дверь машины хлопает, и я оборачиваюсь. Она выходит — рюкзак на плече, коса до задницы. Идёт ко входу, не глядя по сторонам. Притормаживает, глазея на бюст Листермана.
Нос у него натёрт так, что поменял цвет. Дебильная традиция. Одна из многих.
— Это что за чудо? — Артём хмыкает. — Эй, потерялась? Приют для бездомных в другой стороне!
Она поворачивается и смотрит на Артёма так, будто он заговорил на незнакомом языке. И выдаёт ровным голосом:
— Странно, что ты ещё здесь. Там же тебя заждались.
Идёт дальше. Спокойно. Не ускоряясь.
Артём багровеет. Рома хмыкает.
— Кусачая.
— Сука, — Артём сплёвывает. — Я запомнил.
Эля щурится, провожая её взглядом. К ней подруливают Лера с Тиной — эти двое всегда рядом, как приклеенные. Эля отходит к ним, шепчет что-то. Обе смотрят вслед удаляющейся косе. Кивают, лыбятся.
Звонок прорезает пространство. Пока первый.
— Бля, Штейн… — Артём морщится. — Опять будет пиздеть про Листермана. Третий год подряд.
— Пошли, — Рома убирает телефон. — Хоть поспишь.
Аудитория набивается быстро. Первокурсники жмутся к первым рядам — тянут шеи, пялясь на кафедру. Мы садимся наверху. В последний ряд, в самый угол.
Штейн уже здесь — раскладывает бумажки, протирает очки полой пиджака. Твидовый, как всегда. У него их штук пять одинаковых. Или один, который он никогда не снимает.
Она входит почти последней. Оглядывается в поисках места. Садится в середине, вешает рюкзак на спинку. А на рюкзаке болтается кот.
Эля оборачивается к Тине и Лере. Те встают и пересаживаются на ряд прямо за ней.
— Итак, — Штейн водружает очки на нос, обводит аудиторию взглядом. — Первый курс, поднимите руки.
Лес рук внизу.
— Хорошо. Вы услышите эту историю впервые. Остальные — вспомнят. Кто-то, возможно, даже проснётся.
Косится на Артёма. Тот даже не дёргается — уже устроился поудобнее, глаза закрыты.
— Тысяча восемьсот тридцатый год. На свет появляется Александр Эрнстович Листерман.
Штейн выходит из-за кафедры. Ему не нужны записи — он это рассказывал сотню раз и расскажет ещё сотню.
— Русский немец. Физиолог. Одержимый одной идеей — понять, как работает человеческий мозг. Узнать не о том, что мы думаем, а как. Разобраться с механикой мысли.
Он смотрит на первый ряд.
— Кто-нибудь знает, где находилась его лаборатория?
Первокурсники переглядываются.
— Третий курс? — Штейн поднимает глаза на нас. — Сабуров. Не спите? Где?
— Здесь. На территории.
— Конкретнее.
— Старый флигель.
— Именно, — Штейн кивает. — Тот самый, мимо которого вы ходите каждый день. Закрытый, с заколоченными окнами. Кто знает, почему он закрыт?
Артём рядом бормочет, не открывая глаз:
— Потому что там бродит призрак безумного профессора.
Раздаются смешки.
— Господин Ларин почти прав, — одобрительно кивает Штейн. — Почти. Александр Листерман погиб в том флигеле. В тысяча восемьсот восемьдесят девятом году. Тело нашёл его сын Эрнст, четырнадцатилетний мальчик. Обстоятельства смерти так и не были установлены.
Первокурсники притихли. Даже Артём приоткрыл один глаз.
— Что он там делал? — голос девчонки с первого ряда.
— Проводил эксперименты, — Штейн слегка улыбается, немного безумно. — Какие именно — никто не знает. Записи не сохранились. Или…
Делает паузу. А-ля интрига.
— Или сохранились, но спрятаны. Якобы существует некая тетрадь Александра. Кто из старших курсов расскажет первокурсникам эту легенду?