Кира Шарм – Проданная (страница 34)
Через час уехал на хрен обратно в Швейцарию. Хоть и дела не закончил и еще неделю пробыть собирался, как минимум.
Слишком велико искушение забрать девчонку. Себе забрать, а дальше… Дальше я, блядь, и сам не понимал.
Глава 32
И все равно, через несколько месяцев, когда снова приехал по делам на родину, первым же делом отправился на прием к Серебрякову. Приглашения и прочая хрень уже давно не было для меня проблемой. Не были даже вопросом, о котором бы я задумывался. Одни звонок, и, как по щелчку пальцев, я получал доступ в любые двери. Даже в те, куда самому Серебрякову нужно было очень постараться, чтобы войти. И не всегда получалось.
Потому что на некоторые из них, очень важные, самые высокие и ключевые я поставил именно для него запрет. Печать. Табу.
И особенно рушить ничего в его делах не приходилось. Уже одним этим Серебряков начинал скатываться вниз. Правда, пока и сам этого не понимал. А когда заметил, стал делать ошибку за ошибкой. Не понимая, что его схемы сверху уже не прикроют. Вляпываясь туда, куда никогда бы прежде не спустился бы со своего Олимпа. Не понимая даже, что там его сожрут и перемелют. Вывернут до кишок, потому что не знал он этого уровня больше. Нового, где злые, нарванные голодные волки появились и грызли всех подряд без всяких оглядок на их прежние правила и понятия, на которых он и отец вырос, на которых самая верхушка зижделась. Там давно другие правила, а вернее, — самые настоящие бои без правил. Но Серебряков этого уже не замечал. А когда заметил, было слишком поздно. Молодые да ранние, злые и ничем не гнушающиеся, уже и до их верхушки добрались. Уже и их самих сожрать были готовы, в муку смолоть, чтоб на их место стать.
Зачем пошел?
Верил, что по привычке — дернуть Леву за усы, опять злорадно улыбнуться, когда увижу, как его дергает и челюсти стискивает. Беспомощностью его и страхом упиваться всласть, — да-а, ради этого, может, я и не громил его империю, хотя мог одним щелчком камня на камне от него не оставить. Мог. Но это было моим наркотиком. Моей сатисфакцией. Моим личным кайфом — видеть его ужас.
Да. За этим и пришел, за чем же еще?
Стал в нише, в полумраке, попивая виски. Предвкушая тот момент, когда хозяин меня заметит на собственной территории.
Только на взгляд медовых глаз наткнулся и самого спазмом в легких сжало.
Стиснул в руке стакан, слыша, как хрустеть начинает. Отвернулся, сбросив осколки в угол, прямо на пол.
Блядь, золотая девочка. Принцесса. Самая настоящая королева, — с волосами этими уложенными, в платье вечернем будто кожей ее обтягивающем.
Задохнулся.
И отворачиваться — не помогает.
Ток сразу по рукам, по позвоночнику полетел. Кулаки сжимаю и разжимаю, стараясь в себя прийти.
И под ребрами — снова, — будто рвануло и оборвалось. И колотится сердце бешено, на ниточках каких-то, как на проводах, оголенных повиснув.
И понимаю, — ни хера я не за страхом Левиным пришел.
Чтоб ее увидеть.
Чтобы, блядь, в глаза эти медовые, солнечные, снова заглянуть. Я, оказывается, все эти месяцы только о них и думал.
В разные глаза смотрел, — томные, страстные, закатывающиеся от оргазмов, темные и светлые, черт знает каких цветов и оттенков, — а мне вот эти нужны были.
Баб менял, как сумасшедший это время.
А теперь понимаю, — будто вытравить, заменить эти глаза перед собой хотел. Только все подделкой оказывалось. Не заменяло, не вытравливало. А ей — раз посмотреть хватило, — и я, блядь, уже и сам будто тону.
Не вдохнуть, — сразу выпить ее захотелось.
Подошел, прикоснулся к спине, которая под рукой тут же задрожала. Глажу, вожу рукой по шелковой коже, а кажется, будто сердце ее ударами чувствую.
И дернуть бы на себя. И заклеймить — при всех. Право свое заявить, взять то, что уже трижды мне принадлежит.
Слова бы Серебряков сказать не смог, его бы самого из дома этого бы вынесли вперед ногами, если б дернулся. Мог прямо в этот момент на плечо себе закинуть. Дернуть волосы вниз, — чтобы шею выгнула с нежной своей кожей, чтобы застонала от боли, — и в шею эту зубами впиться. Утащить с собой и трахать до посинения, пока сам из себя бреда этого не вытрахаю, а после отдать отморозкам, да тем же, что на Серебрякова и работают, — пусть рвут, и запись потом папаше ее отправить.
Но вместо этого, блядь, на танец приглашаю.
Скольжу руками, как, блядь, по вазе из тончайшего фарфора.
От запаха ее жмурюсь, как кот на солнце, от того, как золотые волосы кожу мне щекочут.
На губы смотрю и думаю о том, что мне принадлежат. Могу как угодно приспособить, а самому вкус из выпить только хочется. Тягуче, медленно, смакуя каждый оттенок этого меда.
Будто во рту у меня перекатывается уже забытый ее вкус. А ни хрена, как оказалось, не забытый…
И нет вокруг никого, только мы с ней вдвоем. Кружимся, — и не по залу будто, а где-то почти в небе. Наваждение, бред. Она просто девчонка. Балованная наверняка капризная девка. Может, еще и без мозгов. Что ж меня ведет — то так от нее?
Серебряков подходит и что-то мне пытается говорить. Убеждает в чем-то, о чем-то даже просит, кажется.
А я не слышу. У меня, блядь, колокольчиком голос ее в ушах до сих пор. И воздух с шумом втягиваю, потому что запах девчонки золотой отдаляется. А мне его, блядь, мало!
Ухожу, не дослушивая, что там говорит. Почти расталкивая танцующие пары. На хер. На хрен отсюда. Зря пришел. Зря. Будто наркоты нажрался какой-то.
Как я ее ломать буду, если самого так штырит? Сам себя не узнаю.
Или не ломать? Бросить все и забыть? Оставить девчонку в покое? И себе самому заодно покой дать?
Сбрасываю в номере одежду, что запахом и руками ее пропиталась. Еду в «Жару» — там уж точно стряхну с себя этот бред. Влад девочек каких-то новых нашел, мастерицы, говорит, такие, что сам, как от дозы, улетает от их мастерства. Самое время попробовать.
И охренел, когда увидел, как золотую девочку, мало того, что занесло каким-то ветром в этот бордель, еще и лапает на танцполе какой-то мажористый дрыщ!
А ведь я до сих пор от ее запаха не отошел…
Хоть над моим членом уже и успели поработать одновременно две из новеньких мастериц Севера. Настоящие умелицы, даже не спорю. Мне десять минут понадобилось всего, чтобы два раза спустить пар. Только, блядь, все равно не отпустило…
Глава 33
— Мажоры отдыхают, — Влад усмехается, проследив за моим взглядом. — Два ВИП номера заказали. Тупо потрахаться соплячье пришло. Мы в такие годы пахали так, что неба, блядь, не видели. А эти… Наркота и трах, ничего больше в жизни убогой нет. Зря отцы их пашут, как проклятые. Их империи готовыми скоро отберем. А эти по миру пойдут, если не сдохнут раньше от передозов.
А у меня пелена перед глазами.
Не встал, вылетел на первый этаж. Отшвырнул ублюдка, и в челюсть захерачил так, что у самого кулак заныл.
И краем глаза успел же заметить, как ей дряни в бокал насыпают. А она, блядь, еще и за бокалом этим тянется. Капризы мне какие-то устраивать пытается.
Только я, блядь, не твой папочка, сладкая принцесса. Со мной капризы ни хрена не пройдут.
Зашвырнул в машину, а самому до самого, блядь, нутра гадко. Как будто блевотины вкус остался вместо меда.
Она обычная богатая дешевка.
Мозгов ни хрена нет. Трахается где и с кем попало. Наркотой закачивается. Помойка. Пусть дорогая и элитная. Но помойкой быть не перестает.
На хрен она вообще мне сдалась?
Только сейчас понял, почему ломанулся хмыря от нее отшвыривать.
Решил уже, что она моя. Вот пока танцевал с ней, и решил. Ни хера никому не отдам. Себе заберу. И плевать, хочет или нет. По праву заберу, хоть соплями вся изведется от рева.
А теперь не понимаю — нужен мне этот хлам?
Может, и правда судьба все давно решила, или, вернее, девочка себе сама судьбу эту выбрала мозгами своими куриными? Может, пусть и подыхает вот так — от наркоты. Катится на самое дно? А мне просто отойти в сторону и мешать? Потом приеду, болью Левиной насладиться. Посмотреть, какие у него будут глаза на ее похоронах.
Мерзко мне от девчонки, рядом сидящей в моей машине. Почистить ее после нее надо будет.
Все равно я хотел ее. Хотел так, что зубы сводило.
Решил, что трахну и вышвырну на хрен. В последний раз вмешиваюсь, — пусть катится на свое дно, раз уж так выбрала. Не ее ведь, если разобраться хочу. Нет. Просто обожгло как-то случайно тогда, на озере. Может, пьян был, а, может, наваждение какое-то… Показалось, что есть там что-то. А ни хрена нет. Пустоголовая шлюшка малолетняя. И все. Ни хрена больше.
Только стоило к губам ее прикоснуться, и вкус этот медовый насквозь пробрал.
Растворился во рту, и внутри где-то взорвался.
И, блядь, уже понял, — не остановлюсь. Мне так сладко и так мало. И чем больше вкус ее глотаю, чем больше всхлипов ее под губами моими ртом ловлю, — тем мне больше нужно. Допьяна хочу набраться этим медом.
Прикасаюсь, как будто сломать что-то боюсь. Скольжу руками по соскам, по животу вниз — и дурею. Будто не я ее, а меня самого выкручивает.
И задыхаюсь, с голодом уже набрасываясь на ее рот.
И ненавижу сам себя за тягу эту жгучую и ненормальную.