Кира Шарм – Проданная (страница 27)

— Ты не приняла душ, хоть было сказано приготовиться, — цедит сквозь зубы Санников. — Да и я не успел.

В глазах темнеет, я даже не замечаю, куда он меня несет.

Все, что сейчас способна чувствовать, это его упирающийся в меня член, с каждым шагом опасно и болезненно прижимающийся, почти проникающий вовнутрь.

Толкает ногой какую-то дверь, чуть не пронзая меня этим движением насквозь, от чего приходиться закусить губы до крови, чтобы не зарычать.

Отвратительное чувство — он может лишить меня девственности, вот прямо так, на ходу, ворвавшись со всей своей яростью, а я с каждым его шагом сжимаюсь все больше и больше, понимая, что это может произойти в любой момент, что я совершенно беспомощна и ни на что не способна влиять.

И это — новое издевательство! Лучше бы повалил меня в постель и сделал бы все сразу, быстро. А так я трясусь от каждого движения, особенно, более резкого.

— Так нравлюсь? — ехидно прищуривается, опуская голову так, что его глаза становятся совсем рядом с моими. Даже ресницы соприкасаются. — София, ты так в меня вцепилась, что не отодрать. Хоть руки обрубай.

Даже не заметила. С трудом разжимаю побелевшие руки, понимая, что не слушаются и болезненно саднят.

Санников, как куклу, опускает меня в ванную, отрывая от себя мои сведенные как судорогой вокруг его бедер ноги.

Резко дергает рубашку, обрывая пуговицы. Она летит прямо на пол, как и его брюки вслед за ней.

Забирается ко мне, и я еще сильнее съеживаюсь.

Какой же он огромный! Я кажусь рядом с ним просто крохотной Дюймовочкой!

Еле достаю до широких плеч.

Замерев, наблюдаю за тем, как играют на его широкой груди мышцы. Как у хищника, что готов бросить и растерзать свою добычу. Становится как-то по животному страшно. Как напряжены кубики пресса на его животе. Мельком скольжу по нереально огромному члену, плотно к нему прижатому, скрывающему пупок.

В нем все такое. Играющее сталью и безумной мощью. Даже в глазах все время переливается эта бешеная сила, способная раздавливать и крушить. Он подавляет каждой частью своего тела. В каждой черте ощущается мощный, ураганный напор, заставляющий бежать со всех ног или подчиняться…

Рывком дергает, разворачивая к себе спиной.

Давит на спину, и мне ничего не остается, как упереться руками в стену, чтобы не упасть.

Заставляет прогнуться перед ним, выгнуться так, что я снова оказываюсь все открыта перед ним, вся нараспашку.

Не замечаю, как дергает кран, только чувствую, как мощный поток воды сразу же обрушивается на меня сверху.

Его кожа опаляет мою спину, член упирается в ягодицы и даже вода не смывает этого дьявольски мощного запаха его тела. Горького, резко-пряного, дурманящего голову в один миг. Запаха зверя, что готов броситься на свою добычу, что не отступит от своих оголенных инстинктов. Он действует мгновенно. Как паутина на муху. Заставляет утопать в этом запахе, теряя волю и способность противостоять, даже двигаться.

— Раздвинь ноги, София. Шире, — опять бьет по оголенным нервам приказ. Яростный. С еле сдерживаемым напором. — Раздвинь, я сказал!

И они будто сами разъезжаются по скользкой поверхности ванной.

Резким ударом впечатывается в меня бедрами. Жестко, болезненно, так, что его член выпрыгивает с моей стороны, прижимает мой лобок.

Двумя пальцами резко раздвигает и без того болезненно ноющие потяжелевшие складки и придавливает их своим огромным орудием, начиная с безумным нажимом яростно двигаться вверх-вниз. Он сдавливает все внутри. Обжигает, заставляет полыхать. До ярких вспышек перед глазами его член прижимает и скользит по разбухшей горошине клитора, по всем складкам.

Надавливает на поясницу, заставляя выгнуться еще сильнее, на максимум. До боли сжимает ягодицы, раздвигая их в стороны.

Его пальцы резко толкаются туда. Сразу двумя, сразу на полную длину.

И вспышка резкой боли будто меня ударили в грудь. Так, что дышать невозможно. Выбивает горючие слезы, тут же наполнившие глаза.

Прокусываю губу, тут же ощущаю соленый запах крови. Не знаю, каким чудом мне удается не заорать.

Счесываю остатки ногтей о кафель стены.

И выдыхаю лишь тогда, когда отстраняется. Когда перестаю чувствовать внутри себя его пальцы, а на спине — жар его кожи. Когда его член, пробежавшись по всему распахнутому естеству, перестает прикасаться и сжимать все внутри, опаляя до самых внутренностей.

И снова — рывок. Резкий разворот, теперь уже на себя, вжимая спиной в стену.

Прижимается так крепко, что. кажется, своей мою кожу сейчас сдерет.

Но миг замираем, глядя в глаза друг другу. Я — в его яростные, полубезумные, в которых пылает адский костер. Что он видит в моих? Я не знаю. Но в его взгляде снова на миг мелькает то самое, что видела тогда, в кабинете Гурина, сразу после аукциона. Голод какой-то безумный, на грани отчаяния и бешеный же надлом. Но лишь на миг, — и снова взгляд становится ледяным, жестким.

Тишина. Только два рваных дыхания. Со громким стуком ударяющаяся о дно ванной вода. И два сердца, колотящиеся так, что перекрывают даже ее звук.

— Давай, София, — напряженный голос, а глаза мечутся по моему лицу, как будто ответа какого-то ждут. Будто в самое сокровенное заглянуть мне хочет своим прошибающим зондом глаз.

— Чего ты хочешь? — спрашиваю устало. Почти безжизненно. Мои руки, как плети, повисают вдоль тела.

Сто раз мог уже меня взять и закончить эту пытку. Зачем мучает, зачем оттягивает момент? Тем более, я же вижу, как он возбужден. Сам тянет, убивая меня морально и сам же злится из-за этого.

— У меня сегодня День рожденья, София, — цедит сквозь зубы, обхватив мои скулы твердыми длинными пальцами. — Представляешь, мы с тобой родились в один день, — усмешка будто полосует меня ножом. — Сделай мне подарок. Свой ты уже получила. Теперь очередь за моим.

Офигеть, конечно, подарочек. Вот прямо даже мечта всей жизни — оказаться у Санникова в сексуальном рабстве! Это себя он считает подарком? Или все же намекает на колье?

Хотя, наверное, так изощренно он называет наш с ним договор. Жизнь Маши. Вот что я должна считать подарком. Ничего не скажешь, подарок роскошный. Правда, подарки не отрабатывают. Тем более — вот так.

— Чего ты хочешь? — снова повторяю свой вопрос, устало вздыхая. Нервы уже и так перенапряжены до крайнего предела. Натянутые донельзя все время, начиная с его нелепой покупки, они теперь напоминают мне обвисшие веревки для белья. Даже для натянутых нервов есть свой предел.

— Хочу, чтобы ты умоляла. Чтобы извивалась подо мной. Софи-ия!

— Как скажешь, — киваю, как болванчик. — Я тебя умоляю. Делай со мной все то, чего тебе хочется.

— Твою мать! — тяжелый кулак с грохотом впечатывается в стену прямо у моей головы.

Но я даже не вздрагиваю. Даже не зажмуриваюсь. Все. Я выдохлась. Окончательно. Мне даже не страшно, если бы он попал вот так же и по мне.

— Не так, София! — пальцы снова возвращаются на мои скулы. И глаза становятся совершенно безумными. Наполненными чем-то диким, лихорадочным, страстью, но больной какой-то, разрушающей, как у наркомана. — Я хочу, чтобы ты извивалась, — вторая рука отрывается от стены, обхватывает мою грудь, сжимая ее.

Дергает мою ногу свое вверх, заставляя поднять ее на бортик ванной. Снова вжимается своим каменным членом, толкается в распахнутые складочки, вжимаясь до предела.

— Я страсти твоей хочу, Софии-ия. Хочу, чтобы ты горела. Чтоб, блядь, полыхала подо мной, как течная сучка. Чтобы дрожала и текла от возбуждения, когда стоишь передо мной на коленях и ждешь, пока я протолкну тебе в глотку свой член. Чтобы, блядь, только и ждала, когда мне захочется тебя трахнуть, — сжимает мой сосок так, что меня всю простреливает по позвоночнику вверх, до самой макушки.

Опять толкается членом в мое лоно, так и не войдя. Отпускает сосок и, спускаясь вниз по животу, резко дергает рукой, вдавливая в меня палец.

Рефлекторно сжимаюсь, даже от его пальца внутри резкая боль обжигает.

— А ты сухая… Блядь. ты до сих пор сухая. Ты фригидна, София? Я что? Купил бракованный товар? Ты со своим Жаком, французом, недоделанным тоже была такой, когда он тебя трахал? — бешено, с остервенением вбивается пальцем с меня, все ускоряясь. — Так же дергалась? В камень превращалась перед тем, как взять его член в рот? Софи-ия!

Понимание вдруг резкой вспышкой опаляет мой мозг, полыхнув кровавым маревом перед глазами, — и меня срывает.

— Ты-ы! — ору. задыхаясь, замахиваясь кулаком, рассчитывая ударить прямо в лицо, по губам этим омерзительным, что бред весь этот, несут. Но он перехватывает, крепко сдавливая запястье. — Это ведь ты разорил моего отца! Ты, Санников, довел до того, что на лечение Маши нет денег и она умирает! Ты его и убил, да? Сам лично, глядя в глаза спустил курок или нанял кого-то, потому что ты трус! Трус, Санников, потому что только трусы отыгрываются на женщинах! Спекулируют на жизни дорогих им людей! На жизни, которую ты сам поставил под угрозу? Ты хочешь страсти? Ты подарок мне сделал? Если бы ты сдох и перед этим над тобой бы долго издевались — вот это был бы настоящий подарок! Такой ты хотел страсти, Санников? Другой не будет!

Его лицо потемнело, стало почти серым. Глаза полыхнули. Кажется, я даже услышала, как захрустели челюсти.

— Сука!

Резко схватил в кулак мои волосы, дернул вниз, запрокидывая лицо.