Кира Шарм – Беременна в расплату (страница 15)

Пекло. Ночь. Ночь и снова пекло.

Челюсти хрустят, сжатые до хруста.

Суставы на сжатых кулаках превращаются в ободранные натянутые нервы. Будто обглоданные. Этой проклятой пустыней!

И эта вонь. Нестерпимая вонь трупов по обе стороны. Ни хрена она не ослабевает без солнца.

Кажется, весь пропитался ею насквозь. Подыхать буду, а мне вонять этой пустыней будет.

Но хрен я лягу там вместе с вами. Хрен.

Если есть ад, то я уже в нем. И я его пройду. Падать ниже некуда!

Я перестаю быть человеком.

Перестаю думать. Видеть. Ощущать усталость или боль.

Перестаю даже реагировать на клацание клювов надо мной.

Я просто превращаюсь в движение.

Сквозь адскую боль и слабость. Сквозь это пекло.

Идти. Шаг. Еще один. Еще. В этом весь смысл, хоть кажется, пустыне не закончиться. Никогда, на хрен, не закончиться!

Сколько уже их сменилось, жаркого и ледяного адов?

Я теряю счет.

И уже привыкаю к мысли, что здесь мне и остаться. Нет ничего. Ничего нет, кроме этого проклятого песка!

И глазам не верю, когда вижу вдалеке белоснежный дом.

Кажется, галлюцинация. Схожу с ума или мне приходит конец.

Упрямо иду, стараясь не прибавлять шагу. Не истратить последние силы.

Не давая сердцу возможности забиться в отчаянной надежде.

Все смертники здесь наверняка видели свой мираж.

И хрен его знает, что убивает сильнее. Миражи или безнадега.

Просто иду.

Но дом вырастает. Обретает более ясные очертания, хоть и вижу все только сквозь дымку.

На последнем издыхании делаю последний шаг.

Отчаянно колочу в двери.

И…

Твою мать!

Кажется, я таки сдох и продолжаю брести по своему персональному аду!

Дверь открывается, а за ней я вижу сияние.

Сияние, окутывающее нереальной красоты девушку. Ангела? Демона?

Я вижу только огромные глаза. Длинные черные волосы, что оплетают ноги до самых щиколоток.

Красные. Сочные губы.

Твою мать. Сочные!

В них хочется впиться. Вонзиться зубами. И не отпускать, пока я не выпью всю влагу из нее!

А дальше провал. И снова темнота. Уже настоящая.

13 Глава 13

— Зачем ты его привел в свой дом, Анхель? Зачем ты его вообще здесь держишь? Ты с ума сошел?

— Ания открыла дверь, когда он постучал. Впустила его. Добрая она у меня. А он рухнул. Прямо на пол повалился. За дверью. За дверью моего дома. Как я мог его выбросить? Традиция нерушима. Ты на пороге можешь его оставить. Пусть подыхает сколько угодно. Во дворе. Переступай и иди себе дальше. Но если путник или больной или нищий переступил порог, ты должен ему помочь. Не имеешь права вышвырнуть. Отказать в помощи. Традиции, Рафат. Я не хочу гневить богов.

— Богов? Анхель, очнись! Каких, на хрен, богов? Ты понимаешь вообще кого свозят в этот могильник? Тех, кто даже пули не заслужил. Чтобы мучились и подыхали тяжко. Дурели от солнца. Чтоб стервятники их еще полуживых рвали на части. Оттуда еще никто живым не выходил! Значит, заслужили такую смерть. Значит, вот тебе и воля богов.

— А этот выжил. Явно оттуда и выжил. Много ты знаешь таких, кто оттуда выбраться сумел? Ни одного. За всю историю ни одного. За три поколения на моей памяти. Даже легенд не было, чтобы кто-то песчаных демонов пустыни обвел вокруг пальца. Пустыня всегда берет свою кровь. Никогда не выпускает свою добычу.

— Я об этом тебе и говорю. Это сам дьявол, раз оттуда выбрался. С какими демонами он сделку заключил? Оттуда никто не выходит. Он проклятье в твой дом принесет. Беду. И смерть. Потому что пустыня никогда свою жизнь не отдаст. Никогда, Анхель. Она и к тебе придет за то, что ты добычу ее украл. Придет и страшно с тебя спросит. А если не пустыня, то те, кто его сюда забросил. Непростые же люди. Простые об этих местах не знают. И силы такой не имеют. Ты же знаешь. Очень опасные люди сюда врагов своих отправляют. Да и хрен знает, кто он такой. Может, детоубийца. Или насильник. За простые прегрешения в могильник не попадают!

— Никого я еще не украл. В себя приходит, но тут же обратно проваливается. Сознание теряет. Только воды напьется и снова в отключку. Может, судьба еще доделает свое дело.

— Так вышвырни его. Просто возьми и вышвырни. Не связывайся, Анхель. Говорю тебе. И Анию подальше от него держи. Зачем она ему отвары носит? Тело его обтирает мазями?

— Добрая. Она просто у меня добрая. Жаль ей его. Человек все-таки, не собака. Хотя. Она бы и собаку пожалела.

— Смотри, Анхель. Добрая она у тебя. Как бы не так. Сколько она бойцов у тебя покалеченных видела? Твои же бои самые зверские во всей округе! Сколько их на глазах у нее подыхало? Что-то не помню, чтоб твоя добрая девочка жалела кого-то из них. Каждый раз в первых рядах под самым рингом сидит. Визжит и кричит, когда их кости хрустят. Сама сто раз, как ты, говорила. Что слабаку туда и дорога, если подыхает. Да и то. Твоих-то бойцов она знает. Ты их выращиваешь и в дом к себе пускаешь. А этот… Чужак. Приблуда. Чего она с ним носится? Может, он правда демон, а не человек. Заколдовал ее. Человек такого бы не прошел. Оттуда бы не выполз.

— Перестань, Раф. Ты становишься слишком суеверным. Прям как наша бабка. Здоровый лось, посмотри на него. Он же огромный. Ты хоть одного такого хотя раз видел? Даже среди лучших бойцов таких не было.

— Бабка наша не так уж неправа была. Она жизнь повидала. И пустыню. А в ней всякое чудеса случались. Пустыня закружить может в трех метрах так, что не выберешься. А может дорогу открыть. Сам знаешь, сколько всего творилось. Не все человеческим законам поддается. Но точно знаю. Кто у пустыни то, что ее забрал, тот в сто раз ей заплатит. Дорого заплатит, Анхель.

— Перестань. Ты еще не немощный старик, Раф, чтобы сидеть и байки-страшилки рассказывать. А я еще из ума не выжил, чтобы их пугаться. Лосяра здоровый. А у смерти я ничего не отбираю. Выхожу его. Раз уж так вышло, что в доме моем оказался. А когда оклемается, устрою самый громкий бой за всю историю. Поставлю его против десяти. Одного. Вот и посмотрим. Если он смерти принадлежит, то обратно к ней и вернется. Она свое заберет, а я ни при чем. Я традицию исполнил. Путника из дома не отправил умирать. Но если его судьба не жить, значит, бой эту судьбу и решит. Вернет его смерти обратно.

— Вот оно что, Анхель! А я уж было подумал… Ты хитрый старый стервятник. Прощелыга! Я решил, ты сердобольным на старости лет стал. А ты просто бабла решил срубить на нем. С боя такого сколько загребешь? На три жизни хватит! Старый лис!

— Я просто не спорю с судьбой. Традицию исполнил. Подохнуть не дал тому, кто в дом мой постучался. Но если он принадлежит смерти, она свое возьмет. А я препятствовать не стану.

— Смотри, Анхель. Я свое слово сказал. Дорого обойдется тебе эта жадность. Проклятие на твоем доме из-за этого.

— Не ной, Раф. Я и с тобой поделюсь. Что я? Не человек, что ли? Приданое своей Ание соберу. Дом новый построю. И тебя, брата своего, не забуду.

— Не все измеряется деньгами. Когда уже поймешь?

Они пили и хлопали друг друга по плечу. Смеялись. Пьяно ржали, иногда снова вспоминая о высших силах и заводя свой «философский» спор.

Ничуть не стесняясь и не смущаясь тем, что я все слышу. Что кухонная дверь, на которой они устроились, открыта, а один из выходов из нее ведет как раз в тот тамбур, где я валяюсь.

Мясо. Я просто мясо, которое приготовили на убой.

А я и есть просто мясо.

Не помню. Ни хрена не помню, что было после того, как постучался в эту дверь.

Пошевелиться почти не способен.

Иногда открываю глаза, и вижу деревянный потолок. Узкие стены тамбура, словно меня уже в гроб поместили.

Хрустящую белоснежную подушку и такие же простыни, уже измазанные моей кровью и гноем из незатянувшихся ран.

Глухо рычу, сжав зубы.

Бешено. Одержимо. До одури хочется пить.

И вот он стакан. И графин с блаженной влагой.