Кира Монро – Темнота (страница 1)
Кира Монро
Темнота
ГЛАВА I
П
Последнее, что я помню, это шум.
Образы всплывают неясными вспышками, словно обгоревшие кадры испорченной плёнки. Большинство из них тёмные, искажённые, утонувшие в ночи и лишённые логики: ветка, царапающая лобовое стекло; тонкая трещина, бегущая по стеклу, как по льду; дрожащие пальцы, залитые кровью. Осколки моего отражения смотрят на меня с равнодушной жестокостью.
А вот звуки – отчётливые. Стоит мне зажмуриться, и они возвращаются. Сначала визг шин, тщетно цепляющихся за мокрый асфальт. Затем сокрушительный хруст металла о металл. Щелчок: распахивается дверца машины. Звон: ключи, оставленные в замке зажигания, дребезжат в натянутом, как струна, воздухе. Голоса сливаются в какофонию, среди которой один – мой, искажённый и наполненный болью.
Меня охватывает нестерпимое желание бежать, уйти, исчезнуть. Но тело не слушается. Я падаю, как кукла с обрезанными нитями. Земля встречает меня холодом и безразличием.
А потом пустота.
Когда я открываю глаза, самое страшное, я больше не знаю, кто я.
Резкий звук встряхиваемой пластиковой бутылочки с таблетками возвращает меня в реальность. Доктор Эллис сидит напротив, сжимая в ладони ярко-оранжевый контейнер. В кабинете тихо, все взгляды обращены на меня.
За окном нависли тяжёлые свинцовые облака, грозящие дождём. Вдалеке виднеются силуэты хвойных деревьев, полустёртые серым туманом. Рядом с кабинетом сад: возможно, весной он оживает и пестрит цветами, но сейчас, в это переходное, блеклое время, он кажется пустым и мрачным.
За месяц, проведённый здесь, я поняла, что неврологическое отделение самое спокойное и приятное место в больнице Ривербриджа. Намного уютнее той палаты, где я впервые пришла в себя, с чужим именем и лицами, которых я не помнила. Или той зеркальной комнаты, где я заново училась управлять собственным телом. Эта встреча – финальный этап, последняя ступень перед выпиской.
– Простите, – тихо говорю я, сбившись с мысли. – Я на секунду отвлеклась.
– Всё в порядке, – доктор Эллис улыбается мягко, с той вежливой сдержанностью, которую оттачивают годами практики. – Информации действительно много. Именно поэтому ваша семья рядом: чем больше ушей, тем надёжнее.
Эвелин, моя мать, хотя пока это слишком громко сказано, прилежно делает пометки в блокноте на коленях. Моя сестра Кэссиди сидит с другой стороны и молча кладёт ладонь мне на колено в знак поддержки.
– Как я уже говорил, – продолжает доктор, – вы продолжите приём этих препаратов. Они помогут улучшить концентрацию и поддержат восстановление памяти. От головной и мышечной боли можно принимать безрецептурные средства: ацетаминофен или ибупрофен.
– Как долго ей их принимать? – спрашивает Эвелин, указывая на бутылочку с таблетками. Её голос твёрд, почти требовательный.
Я не понимаю: это забота или попытка контролировать ситуацию?
– Мы будем наблюдать за динамикой на следующих приёмах и при необходимости скорректируем схему, – отвечает доктор Эллис. – Пока что ежедневно перед сном.
– Думаете, я останусь такой навсегда? – спрашиваю я.
Тишина. Все вновь смотрят на меня. В комнате повисает тяжесть, как перед грозой.
– Это лишь временное состояние, не приговор, Далия, – говорит доктор и откладывает планшет с заметками. – Это лишь начало пути. Прогресс возможен, но он не всегда предсказуем.
На ветке у окна приземляется ворон, прячась под навесом от начавшегося дождя. Мать и сестра молчат.
– Как вообще мозг может просто взять и всё забыть? – шепчу я, сжимая в ладонях рукава толстого свитера и не отводя взгляда от чёрной птицы.
– Ваша процедурная память полностью сохранена. Как только вы вернётесь в привычную обстановку, многое начнёт всплывать само по себе. Я почти уверен: многое из прошлого снова станет узнаваемым, – он ставит бутылочку на стол и откидывается в кресле. – Разум – удивительная вещь. Это не значит, что ваш мозг всё забыл. Воспоминания никуда не исчезли. Они просто заперты, и вы пока не можете найти ключ. Может, найдёте, а может и нет. Моя задача – научить вас справляться с любым из этих вариантов.
Тошнота подкатывает к горлу, и я не уверена, что вызывает её: удар о руль, его слова или восхитительное сочетание того и другого. Проснуться в новой жизни и узнать, что ты едва не погибла, пугающе. Я не чувствую себя везучей, я чувствую себя проклятой.
Мне рассказали о происшествии просто, почти сухо: я была на вечеринке. Уехала. Врезалась в дерево. Меня нашли только утром: кто-то случайно пробегал мимо.
Хотя в моей памяти всё происходит стремительно, за считанные секунды: звуки, обрывки образов. И каждый раз, когда я слышу этот рассказ, он кажется чужим. Словно трагическая история, которую я могла бы пересказать кому-то между делом, но никак не часть моей собственной жизни.
– Думаю, на этом всё, – говорит доктор. – Если только ты не хочешь о чём-то поговорить?
И хотя на языке пылает с десяток вопросов, я лишь качаю головой. Мы поднимаемся и направляемся к выходу. Я иду чуть впереди, словно тень, скользя по коридору. Эвелин задерживается: ей нужно поговорить с доктором наедине. Их голоса становятся приглушёнными. Кэссиди стоит рядом и не сводит с меня тревожного взгляда, будто боится, что я исчезну.
Наша внешняя схожесть – единственное, что убеждает меня в том, что они и правда моя семья: одинаковые карие глаза, тёмные волосы, смуглая кожа. Но я не помню ни дня из той жизни, которая была до этой больницы и череды сеансов у невролога. Я даже не знаю, что они на самом деле обо мне думают.
Через несколько минут они присоединяются ко мне у стеклянных дверей. Мы стоим молча, глядя на дождь, и наконец выходим наружу. Капля падает мне на нос. Эвелин тут же пытается прикрыть нас своей сумкой, как зонтом, но толку мало. К тому моменту, как мы подходим к машине, мои волосы уже влажные.
Когда мы катим по городу, я провожаю взглядом одинаковые, словно нарисованные под копирку, домики на фоне пышных гор. Пальцы судорожно сжимают ремень безопасности. Шины тихо шуршат по мокрому асфальту. С тех пор как я очнулась, солнце в Ривербридже так и не появлялось.
Эвелин говорит, что я жила здесь всю свою жизнь. Годы скитаний по штату Вашингтон в итоге привели её в этот тихий городок среди лесов и гор. Ривербридж показался ей подходящим местом, чтобы пустить корни и растить семью.
– Вот твоя начальная школа, – говорит она, когда мы проезжаем мимо голубого здания с детскими рисунками на окнах. Дождь барабанит по старым металлическим конструкциям на площадке.
Всё продолжается в том же духе: она указывает на мрачный парк, где я якобы часто бывала, и на церковь у кладбища, куда мы приходили «по особым случаям». Кэссиди с заднего сиденья подхватывает её рассказ, сопровождая каждый объект весёлой, почти заученной историей.
И всё же каждый дом, каждое дерево, каждая улица за окном кажутся мне новыми, чужими. Будто между мной и этим городом стекло: тонкое, но непреодолимое. За ним жизнь, которая, возможно, когда-то была моей.
Они пытаются вернуть мне память, помочь вспомнить окружение. Но всё это только усиливает ощущение, что я посторонняя.
Мы сворачиваем на Вудхейвен-драйв и останавливаемся у дома ближе к концу улицы. Он большой, двухэтажный, с фасадом оливково-зелёного цвета и фигурной деревянной отделкой. Красная входная дверь, белые колонны и резной балкон придают ему облик из старой викторианской сказки. По ступеням ведёт аккуратная лестница, поросшая плющом, а по периметру крыльца вьются тени от цветущих деревьев. В саду пёстрая россыпь кустов и деревьев с красными и белыми лепестками, словно кто-то случайно пролил краску на зелень.
Эвелин глушит двигатель. Внутри машины наступает полная тишина. Никто не двигается.
– Это твой дом, – говорит она, и в голосе слышится неуверенность.
Я боялась этого момента.
Хотя Эвелин и Кэссиди почти всё время были со мной в больнице, жить под одной крышей с людьми, которые должны быть мне близкими, но ощущаются чужими, совсем другое. По ощущениям, они ничем не отличаются от врачей и медсестёр, что приходили в палату вручить таблетки или разбудить меня на осмотр.
Эвелин открывает входную дверь, и я следую за ней внутрь. Едва мы переступаем порог, из глубины дома с лаем вылетает собака. Сердце подскакивает, пульс учащается. Чёрно-белый бордер-колли с рычанием бросается ко мне и встаёт лапами на ноги. Кэссиди с трудом оттаскивает её за ошейник, приговаривая что-то успокаивающее.
– Прости! – восклицает она. – Рокси тебя явно недолюбливает, но обычно она тише.
– Кэссиди, – строго говорит Эвелин. – Я же просила тебя вывести Рокси перед выходом.
– Наверное, Логан впустил её, – бормочет сестра, виновато бросая на меня взгляд.
Кэссиди старше меня всего на пару лет. Мне рассказывали, что в детстве нас часто принимали за близняшек. Сейчас мы совсем разные. Я, похоже, больше похожа на маму, с тем же тонким носом и выразительными скулами.
Эвелин берёт собаку за ошейник и уводит её к стеклянным дверям, выпуская во двор. В кухню, слегка спотыкаясь, вбегает парень, на вид немного растерянный. У него мягкие черты лица и добрый взгляд. Чёрные волосы, лишь на тон темнее кожи, коротко подстрижены.