Кира Калинина – Если любишь - солги (страница 45)

— Зачем они вообще рассказали? Тем более, зная о твоей, гм, особенности. Растили бы как родную дочь. Ты же говоришь, они любили тебя.

— Любили, — горло сдавило. Только не хватало сейчас расплакаться. — Но если бы они промолчали, это было бы...

— Неправдой?

— Сначала, когда я была совсем маленькой, мне говорили, что папа с мамой уплыли на далёкие острова. А может быть, к Затонувшему континенту. Мне и в голову не приходило спросить, какая у них фамилия. Я была Верити Войль. Что ещё нужно? Я ждала их, как ждут Фею Весны или Соломенного Человека. Они были для меня сказкой. Потом я поняла, что они не вернутся. Раньше, чем мне об этом сказали. Помню, как плакала по ночам от мысли, что не нужна им. Но они всё равно не были настоящими. Люди без имён, без лиц, без биографии. Все подробности я узнала лет в одиннадцать-двенадцать, когда уже не ходила в школу. Но и тогда это была просто история о чужих людях, которые для меня никогда не существовали. Возможно, ты прав, и дело действительно в вере... Погоди, ты хочешь сказать, что я смогу солгать, если поверю, что я не Верити Войль, а какая-нибудь Сюзанна Регенбоген? Но как можно поверить в такое?

Фалько пожал плечами.

— Почему Войли позволили тебе заключить эту странную сделку с покойником? Отпустить семнадцатилетнюю дочь одну, в чужой город, на крайне сомнительных условиях...

— Мне было восемнадцать!

— Злишься? Значит, тоже задавала себе этот вопрос.

— Позже. Через год или полтора. Валериан Конрад поставил принципиальное условие. Я не должна возвращаться в Нид. Родители... Август и Изабель не должны приезжать ко мне в Каше-Абри. Мы можем видеться только на мой день рождения, каждый раз в новом месте.

— И вы никогда не нарушали предписания?

Вопрос веры. Может быть, я сама создала для себя легенду о любящих родителях и поверила в неё?

— Однажды в Мисьюде мы сидели на веранде отеля и смотрели на море. Я сказала, что хочу вернуться, что все уже забыли о... о том, что случилось. А если нет, мне всё равно. Потому что в Каше-Абри у меня никого нет и не будет, и от этого я несчастна.

— И они тебе отказали?

Это была старая боль, и я пожала плечами.

— Стали убеждать, что я вытянула счастливый билет, что такой шанс выпадает раз в жизни и я сделаю большую глупость, если им пренебрегу. Передумать, вернуть всё назад будет невозможно. Мне придётся до конца жизни думать о куске хлеба, работать на чужих людей, во всём себе отказывать, терпеть унижения. В общем-то, они были правы. Мы всё это обговорили ещё перед моим отъездом. Тогда мне хотелось сбежать, спрятаться. А ещё казалось, что впереди ждёт удивительная, яркая жизнь, полная новых возможностей. Теперь я иногда думаю... Может быть, они с самого начала знали о завещании Конрада и постепенно готовили меня к вступлению в наследство, подводили к нужному моменту. И делали это за деньги. Злые мысли, да? Я сама стала злой и подозрительной. Как бы там ни было, я беспокоюсь о них. Вдруг те, кто ищет меня, придут к ним?

— А та причина, по которой тебе захотелось уехать, — Фалько с осторожностью подбирал слова. — Не могло это быть подстроено?

— Едва ли. Виновата моя девичья глупость.

Он вопросительно приподнял брови.

— Хорошо, я расскажу в общих чертах. Я увлеклась одним молодым человеком...

— Ральфом?

— Да, Ральфом! — надо же, запомнил. — Он был старше меня на пять лет, работал помощником нотариуса, ездил на старом отцовском мобиле. Мы ходили в синематограф, ели мороженое в кафе, он дарил мне цветы и целовал у дверей.

— Но ему хотелось большего.

— Мне тоже!

Я сама не понимала, откуда во мне взялась эта смелость — делиться тем, чего всегда стыдилась, прятала в дальние уголки души даже от самой себя. Может быть, виноват этот призрачный огонёк, делающий тьму живой, дышащей, жадной до жизни. Или мерная качка вагона, которая убаюкивала страхи и будила тайные желания. Или я просто слишком давно ни с кем не говорила по душам. Возможно, я пожалею о своей откровенности. Как пожалела пять лет назад.

— Я думала, что влюблена, и рассказала ему о своей странности. Было темно, мы возвращались из синематографа. Там недалеко, и обычно мы ходили пешком, но в тот вечер он взял мобиль и катал меня по городу. Потом остановился у парка в тени деревьев и... позволил себе немного лишнего. А потом спросил, нравится ли мне. Я ответила правду. И он решил, что я согласна на всё.

— А когда ты сказала "нет", разозлился.

— Верно. У вас, мужчин, так обычно и бывает, да?

Фалько промолчал.

А мне осталось только вздохнуть:

— Прости. Вот из-за этого я и ненавижу свой дефект. Стоит расслабиться, и с языка срывается какая-нибудь глупость. Я не хотела тебя обидеть, правда.

Он усмехнулся:

— Меня трудно обидеть, — его глаза были озёрами мрака, в котором дрожали и перекатывались влажные огни. — Расскажешь, что было дальше?

Само собой. Но не о том, как Ральф вышвырнул меня из мобиля в спущенных чулках — прямо на асфальт. Пришлось идти растрёпой с ободранными коленками по главной улице, где даже за полночь попадались прохожие.

В ту пору я совершенно не умела разбираться в людях. А сейчас?..

— Я кое-как добежала домой. А он рассказал всем и каждому, как развлекался со мной той ночью и что был у меня не первым. Нид город небольшой, нравы там старомодные. Естественно, начались пересуды. Меня оскорбляли в лицо. Родителям тоже доставалось. Я перестала выходить на улицу. И когда подвернулась возможность разом всё это прекратить, я ухватилась за неё обеими руками. Ну что, какого ты теперь обо мне мнения?

Повернулась на бок, подперла голову рукой и посмотрела ему в лицо, похожее в этот миг на медную маску из Музея древностей в Шафлю. Её нашли на острове Рикта, где ткали шелка и строили храмы в те времена, когда древние фирамляне ещё ходили в шкурах и дрались каменными топорами. Фирамские легенды уверяли, что Рикту заселили пришельцы с юга, бывшие потомками богов и смертных женщин. Некоторые фантазёры считали их беглецами с Затонувшего континента. У родителей был альбом с фотографиями музейных диковин. Помню, как в детстве я разглядывала эту маску, гадая, для чего она предназначалась и кого изображала.

Может быть, в жилах Фалько течёт толика крови риктийцев? Легко верилось, что их лица были такими же — утончённо-мужественными, медно-смуглыми, будто светящимися изнутри, и с таким же жаром в зрачках. "Сгорю в огне твоих глаз", — пришла на ум строчка из песни. Мы смотрели друг на друга не отрываясь, и мне не было ни стыдно, ни страшно.

— В отличие от тебя, — медленно произнёс Фалько, — я способен лгать. Если скажу, что ты отчаянная девушка, поверишь?

— Отчаянная девушка сбежала на край света.

— Навстречу приключениям и неизвестности.

— Которые обернулись одиночеством и скукой.

А ведь я провоцирую его. И он мне подыгрывает.

Не сводя с него глаз, улыбнулась и слегка разомкнула губы. Кажется, это называется подавать сигналы.

Прекрасная маска дрогнула, посуровела.

— У одиночества и скуки, — произнёс Фалько нейтрально-холодноватым тоном, — есть другое имя — безопасность. Вот что, давай-ка спать.

И не наклоняясь, с расстояния в добрый метр, задул свечу.

18.2

Сутки назад из посёлка строителей нас вывез грязный дощатый вагон, в котором было столько щелей, что света внутри хватало даже ночью. И ничего не мешало смотреть, как по травяному полю разливается жемчужное сияние сразу трёх лун — полной Белой, стареющей Синей и растущей Красной, серебря башню далёкой солнечной электростанции.

А в Южнохаймской грузовой компании считали, что хорошему товарному вагону не полагается ни щелей, ни дыр, ни окон. Только вентиляционные отверстия, устроенные так, что свет не проникал через них вовсе.

Чтобы незаконные пассажиры не забывали: им здесь делать нечего.

Фалько загасил огонёк — и упала тьма. И все глупые фантазии смело, как пух с одуванчиков. Я перевернулась на спину.

Фалько прав: тьма безопасна, бездействие спасительно.

Но тоскливо до одури.

— Как же я устала от темноты.

Зря сказала. Он и так считал меня капризной девчонкой, которую лучше поскорее сбыть с рук. И только что я укрепила его в этом мнении. Чернота давила на глаза, проще было опустить веки, отгородиться от мрака мраком, но я всё равно пыталась рассмотреть хоть что-то в кромешной бессветности. Таким, должно быть, выглядело небытие до рождения мира. Значит ли это, что меня тоже нет?

— Разве это темнота? — тихо спросил Фалько.

Тёплые пальцы коснулись моей ладони.

— Хочешь знать, что вижу я? Море. Спокойное, озарённое солнцем. Такое синее, что сравнить не с чём. Я смотрю на него с высоты, и от этого водная гладь кажется стеклянной.

Он сжал мою руку, и небытие сгинуло. Подумалось: мир начался не с эманации воли и цели, как утверждают служители Равновесия, а с простого человеческого сочувствия.

— Потом невидимый художник начинает подмешивать в синеву немного зелёной краски, совсем чуть-чуть, так что не сразу заметишь, но постепенно море обретает тот оттенок, который мы и зовём цветом морской волны. Глубина отступает, суша теснит воду и вдруг прорывается к самой поверхности. Море разом становится бирюзовым и таким прозрачным, что видно тёмные кудри водорослей на песчаном дне.

Лёгкие волны лижут гладкий пляж, на песке лежат ракушки и кусочки янтаря. Дальше начинается лес — внизу дубы, клёны, орешник, бересклет, но выше, на скалах, растут только сосны. Они пробираются внутрь старого замка. С севера приходят штормовые ветра. За века они почти разрушили стену, развалили пару башен, потрепали надворные постройки. Но манор с южной башней и частью стены устоял. Хотя замок был построен скорее для забавы, чем для защиты. Форма зданий причудлива, в помещениях созданы оптические иллюзии. От внутреннего убранства не осталось ничего, только кое-где обломки цветных стёкол от оконных витражей. Возможно, замок был захвачен и ограблен.