Кира Калинина – Если любишь - солги (страница 26)

— Послушайте, только что на моих глазах сбили человека. Я испугалась, я хотела...

— Сбежать?

Да, звучало это плохо. Удержаться от ответа на прямой вопрос всегда трудно. Я сумела. Но это не помогло.

— Рад, что не отрицаете. Вот что, дамзель. Я рассчитывал побеседовать с вами в неофициальной обстановке, но учитывая ситуацию... Вы ведь хотели прокатиться на полицейском мобиле? Считайте, что вам повезло.

— Не понимаю.

Помощники инспектора, по примеру шефа, разгуливали по холлу, ко всему присматривались, трогали вещи на столике у зеркала, подушки на диване, позавчерашние газеты, забытую на спинке кресла шаль... Это выводило из себя, мешало сосредоточиться.

— Что тут понимать? — инспектор развернулся ко мне. — Вы поедите с нами в управление, где я вас допрошу. Пока в качестве свидетеля.

Он выделил голосом слово "пока".

— Свидетеля чего? Зачем всё это? Что вам от меня нужно?

— Не притворяйтесь дурочкой, дамзель! Как вы только что признали, меньше двух часов назад на ваших глазах сбили человека, и по стечению обстоятельств, этим человеком оказался доктор антропологии Роберт Барро, который гостил в поместье "Гиацинтовые холмы" в одно время с вами, однако спешно вернулся в город вчера утром. Причин его отъезда мне не объяснили, но теперь я начинаю думать, что они связаны с вами. Прошу!

Он резким движением указал на дверь.

По крайней мере, обошлось без наручников. Полицейские терпеливо ждали, пока я надевала шляпку и дождевик — ни один не вызвался помочь, — брала зонт и сумочку, запирала дверь. Никто не тронул меня и пальцем, но это всё равно выглядело, как арест. Передо мной открыли дверцу, велели подвинуться на середину сидения, один полицейский сел слева, другой справа, шеф-инспектор Астусье устроился рядом с шофёром.

Это сон, безумный сон. Казалось, голова набита ватой, мысли вязли в глухой, душной черноте. Откуда он узнал о Барро? Ах, это как раз просто: свидетели вызвали полицию, при профессоре нашли документы, его имя попало в сводки, привлекло внимание Астусье. Соседи видели, как я разговаривала с погибшим... Всё объяснимо. Надо только взять себя в руки. Я не преступница. И я это докажу.

На повороте к скверу нам встретился таксомобиль. Фирменные оранжевые полосы между его солнечными панелями под дождём казались особенно яркими. Важный водитель в чёрной куртке и лаковом кепи взглянул на полицейский мобиль без интереса, не подозревая, что эта неуклюжая колымага увозит его клиентку. Я представила, как он звонит в дверь дома номер шесть, нетерпеливо поглядывая на наручные часы, и капли дождя блестят на козырьке его кепи моими невыплаканными слезами.

10.2

В поездке на полицейском гибрид-мобиле не было ничего хорошего. Тесный салон пах пылью, табаком и дешёвым одеколоном. Я старалась сжаться в струнку, но мужчины по бокам всё равно давили плечами и коленями. Мобиль въехал во двор городского полицейского управления, остановился у низкого крыльца, и я наконец вышла на воздух, чувствуя себя испачканной.

Массивное шестиэтажное здание тёмно-красного кирпича глядело исподлобья тусклыми глазами окон, зарешеченных, как в тюрьме. Мы вступили в мрачный мужской мир. Дежурный в будке с маленьким окошком, серые пиджаки, грубые голоса, запах папиросного дыма, стук печатных машинок и деловитых шагов. Коридоры, лестницы, коридоры. Пару раз я замечала женщин у дверей кабинетов. Тоже свидетели? Пока.

Кабинет Астусье выходил окнами во внутренний двор на крыши то ли гаражей, то ли ещё каких-то подсобных построек. Интерьер был не лучше: голые крашеные стены, железный шкаф, старый обшарпанный стол, за который инспектор и сел, указав мне стул напротив. Помощник расположился за боковым столиком, приготовив блокнот и карандаш.

— Итак, дамзель Войль, я хочу знать, о чём вы говорили с профессором Барро.

— Ни о чём. Это он со мной говорил. У него странная идея, что оборотни у "Гиацинтовых холмов" охотились за мной.

Я поняла, что говорю о профессоре, как о живом. Горло перехватило. Вспомнилось, как Барро бежал через улицу, потом — промельк серебряной молнии и тело у обочины. С губ сорвалось:

— Я опять не запомнила номер. Даже разглядеть не успела.

— Опять? — нахмурился Астусье.

— Несколько дней назад меня тоже чуть не сбила "стрела".

Рассказать о происшествии на углу Пиньона и Суконной оказалось проще, чем о разговоре с профессором — меньше умолчаний. Собственно, после мысленной ревизии от разговора остались лишь жалкие обрывки. Первую часть — о ресивере правда — я отбросила сразу. Казалось немыслимым заново пройти через унижение, пережитое в подвальной лаборатории "Гиацинтовых холмов". Очевидно, что полиция не пощадит ни мои чувства, ни мои тайны. Карассисам всё сойдёт с рук, а меня инспектор Астусье выпотрошит меня, как рыбу перед фаршировкой. Странные слова о сказках, источниках и надежде континента тоже повторять не стоило. Иначе Барро выглядел бы совсем безумцем — и я вместе с ним. Что оставалось? Только оборотни.

— И зачем вы им понадобились? — спросил Астусье, не скрывая иронии.

— Скорее всего, не зачем. Но профессор Барро считал иначе.

Инспектор бросил изжёванную папиросу в пепельницу, где уже громоздилась горка из смятых белых трубочек, откинулся на спинку стула.

— Вы занимательная личность, дамзель Войль. Появились в Каше-Абри ниоткуда, поселились в доме, который принадлежал человеку, умершему двадцать лет назад. Человеку, который, насколько известно, никогда в этом доме не жил... Вы не дружите с соседями, не принимаете гостей, у вас ни подруг, ни поклонников. За исключением мажисьера Дитмара Карассиса, — Астусье нехорошо усмехнулся. — Похоже, вам есть, что скрывать.

Из ящика стола он достал новую папиросу, сунул в рот.

— По словам соседей, все годы, пока дом пустовал, за его содержанием следили специально нанятые люди. Мы их пока не нашли, но это дело времени. А там выйдем и на адвокатскую контору, назначенную распоряжаться имуществом покойного. Или вы сэкономите нам силы и расскажите всё сами.

Может быть, он прав. Сьер В. К. строго-настрого запретил иметь дело с полицией. Но какой теперь прок в его запретах?

— Я мало что знаю. Бумаги о вступлении в права наследования, которые мне дали подписать, заверил сьер Хаусворт. Кажется, вверху на бланках было название конторы, но я не обратила на него внимания.

— Я бы взглянул на эти бумаги.

— Сьер Хаусворт забрал их, чтобы оформить всё, как полагается, потом передал мне документы на дом.

— Валериан Конрад оставил вам не только дом, но и кругленькую сумму в банке. Вы можете объяснить причины подобной щедрости?

— Он мой двоюродный дед. Мне сказали, у него нет других наследников... Почему вы спрашиваете о наследстве? Какое отношение это имеет к оборотням? Вы ведь их разыскиваете?

— Потому что всё в этой истории крутится вокруг вас, дамзель. И я должен знать, что вы такое. Почему профессор Барро уехал от Карассисов раньше других?

Неожиданная перемена темы сбила с толку.

— Он меня оскорбил. Его попросили покинуть поместье.

— Что произошло? Расскажите подробно.

— Мне неприятно об этом вспоминать. И это не имеет отношения к нападению.

Я едва успела договорить. Инспектор вдруг подался вперёд, глаза его, без того красные, налились кровью, лицо потемнело.

— Здесь я решаю, что имеет отношение к делу, а что нет! — гаркнул он сиплым низким голосом. — Сегодня погиб человек, и я чую, что он погиб из-за тебя! Ты расскажешь мне всё здесь и сейчас, чёртова маленькая лгунья!

Папироса выпала из его рта. Но это было не смешно, это было страшно.

— Не смейте так со мной говорить. Я никому не сделала ничего плохого, — голос прозвучал жалко, плаксиво. — А этот лихач носится тут не первый день. Я же сказала вам, меня чуть не сби...

— Хватит врать! — казалось, инспектор сейчас вцепится мне в горло.

Стиснуть зубы, зажмуриться, сжаться в комочек. Но слёзы, предательские слёзы бежали из глаз, обидные, жгучие, злые...

— Я не лгу! Я всегда говорю только правду, даже себе во вред. Иначе не могу! Это болезнь, психическое отклонение. Из-за него мне пришлось уехать из дома, из-за него я не общаюсь с людьми... Возможно, мой случай уникален, я читала книги по психиатрии, и там нет ничего подобного. Но видят тривечные, это не повод открывать на меня охоту — оборотням, мажисьерам, кому бы то ни было. А других тайн у меня нет, ищите сколько угодно! Или проверьте меня на физиографе сьера Ларсона, пусть подтвердит, что я говорю правду!

Повисло молчание.

Я приоткрыла глаза.

Инспектор смотрел на меня с холодной усмешкой, как на занятную букашку.

— У нас тут не Шафлю, физиографов и прочих затей нет. Поэтому сейчас, девочка, ты расскажешь мне всё, что случилось в "Гиацинтовых холмах", и начнёшь с того, как свела знакомство с Карассисами. А я посмотрю, что из твоих слов будет правдой.

— Ничего я вам больше не скажу!

Подбородок дрожал. Если произнесу ещё хоть слово, безобразно разрыдаюсь на глазах у полицейских... Я ведь и мысли не допускала, что инспектор мне не поверит и что будет обращаться со мной, как с продажной девкой из подворотни.

Нельзя плакать, не стоит доставлять им удовольствие.

— Отлично! — сказал Астусье. — Сейчас я отправлю тебя в камеру к шлюхам, мелким воровкам и побирушкам. Пусть они тебе посочувствуют. А завтра...