Кира Иларионова – Код зверя (страница 50)

Дальнейший бой был скоротечен. Столкнувшись с подготовленными мужчинами в рукопашной, девушки довольно быстро растеряли весь боевой запал и сдались. Обошлось практически без потерь с обеих сторон, — не считая пары охотниц, попавших под дружественный огонь своих же напарниц.

Связывая горе-валькирий, Ермолов мысленно прикидывал, сколько девчонок успело разбежаться по деревне, и доставят ли они неприятности остальным парням. И станут ли вообще что-то из себя изображать, получив такой щелчок по носу. Смутное предчувствие никак не покидало капитана. Вновь оглядев охотниц, он повернулся к вооружавшемуся Чугуну.

— Тоха, а ты Олесю видел?

— Нет, — прапор улыбнулся. — Убежала, наверное, как движуха началась. Бабы же только на словах смелые.

— Вике попробуй такое скажи… — задумчиво протянул Ермолов, почесывая свежий порез на руке.

Фрунзик, застегнув разгрузку прямо поверх крестьянской рубахи, взял автомат и направился в сторону ангара. Провожая его взглядом, капитан усердно пытался схватить за хвост убегающую из гудящей головы мысль. Он мог поклясться, что краем глаза видел Олесю. Но когда именно и где?

Потрепав по голове рассевшегося рядом с ангаром щенка, парень подошел к воротам и взялся за деревянный запор. Откинутый запор.

— Хайк, стой! — крикнул Ермолов, подрываясь на ноги.

Уже распахнувший дверь Фрунзик не успел отреагировать на возглас командира. Раздался пулеметный лай, земля под ногами взвилась в воздух целым рядком небольших фонтанчиков. Тело парня сообразило быстрее мозга — ноги кинули корпус в сторону. Перекатившись, Хайк юркнул за стоявшую рядом с ангаром телегу. И услышал жалобный скулеж.

Противник, засевший в ангаре, продолжал палить, не позволяя капитану высунуться из казармы. Правда, тяжелый «Печенег» явно не давался стрелку — еще ни одна очередь не попала в цель. Но щенку, задние лапы которого перебили самые первые пули, спокойнее от этого не становилось. Жалобно воя и тявкая, он метался перед распахнутыми дверями, пытаясь подтянуть сочащиеся кровью ноги. Новая очередь, чиркнув по стене казармы, зарылась в землю в нескольких сантиметрах от бедного животного, заставив того прижать к голове вислые ушки и заскулить. Выглянувший из-за телеги Фрунзик скрипнул зубами.

Он видел, как за дальним углом казармы мелькнула тень прапорщика — тот, видимо, решил обойти ангар с другой стороны. Но щенок мог и не дождаться, пока Чугун разделается с кричащей из ангара девушкой. Да, стрелком оказалась именно Олеся. Сквозь вой пулеметных очередей парень слышал ее безумный смех.

Ненадолго огонь прекратился. Судя по ругани охотницы — закончились патроны. Решив, что это его шанс, Фрунзик выскочил из-за телеги. Пробегая мимо скулящего щенка, парень схватил его за шкирку и, прижав к себе, прыгнул вперед. Как раз в тот момент, когда девушка, бросив на пол бесполезный «Печенег», вскинула запасной пистолет и нажала на спусковой крючок. Летящего в кульбите Хайка что-то толкнуло в плечо и откинуло назад. Сквозь стучавшую в ушах кровь парень услышал из ангара крики и возню. И звук падающего тела. Прапорщик успел вовремя.

— Хайк, дебила кусок! — проорал Ермолов, выбегая из казармы. — Какого хрена?

Немного повозившись, Фрунзик сел, придерживая у груди дрожащего щенка. Левая рука парня висела плетью. Подняв на командира затянутые болью глаза, он слабо улыбнулся.

— Песика… Жалко…

Когда Ермолов прибыл к дому старосты, хоромы уже вовсю полыхали. Огонь успел перекинуться на соседние здания, и не примись местные за тушение сразу, беды бы не миновали. Недалеко от трещащего костра обнаружили перемазанную в саже Вику. Будто бы исчерпав все силы на побег, девушка беспокойно дремала на земле. А вот следов Лиса и Медведя капитан не обнаружил. Пока не погас огонь.

В развалинах дома нашли обгоревшие кости и шесть черепов. Останки валялись в беспорядке, и без соответствующего обучения опознать, где чьи, не представлялось возможным. Кроме двух. Рядом с ними в угасающих углях лежали солдатские жетоны.

Голодное пламя оставило от парней лишь несколько потрескавшихся от жара костей и горстку маслянистого пепла. Слишком мало, чтобы рыть отдельные могилы. Слишком много, чтобы забыть двух товарищей, друзей. Сыновей. Кем они были, кем хотели стать, о чем мечтали, — все рассыпалось серым, почти невесомым прахом. Ветер закручивал его в крохотные вихри, поднимая в воздух над чадящими горьким дымом развалинами.

Поселение отряд покинул на следующее утро. И вынужденная ночевка в деревеньке стала, пожалуй, одной из самых беспокойных на памяти уставшего капитана. Хотя Иван Васильевич и пообещал неприкосновенность, что на самом деле было на уме ушлого старика, не знал даже рогатый. Потому более или менее расслабиться Алексей позволил себе, лишь когда злополучная деревенька скрылась за стеной деревьев.

Глава 9. ДАВАЙ ПОИГРАЕМ В ШАРАДЫ

Мягкий свет, просачиваясь сквозь ажурный тюль, рисует на стенах причудливые узоры. Десятки плюшевых зверюшек сидят на кровати, ползают по теплому шерстяному ковру, свисают с люстры. В их пластиковых глазах навечно застыли радость, нежность, любовь. Вышитые цветными нитями рты улыбаются, будто бы говоря: «Все будет хорошо. Все пройдет». Набитые синтепоном лгуны.

Она слишком хорошо помнит эту комнату, этот день, этот миг. Миг, когда привычный светлый и добрый мир разлетелся вдребезги. Миг, когда ей пришлось повзрослеть. Стремительно, насильно, жестоко.

Она сидит на полу, наблюдая за всем снизу, отчего ее родители кажутся великанами. Картинка в глазах начинает расплываться от наворачивающихся слез обиды и злости. Щека горит от отцовского удара. Из носа течет крохотный багровый ручеек, от которого на губах появляется привкус железа. Ее пальцы сжимает теплая рука. Брат.

— Я не позволю тебе сделать это с нашими детьми!

Мама. Обычно спокойная, рассудительная, будто светящаяся изнутри от ласки и нежности, стоит, раскинув руки. Кричит. Громко, зло, непреклонно. Мягкие губы вытянулись в тонкую ниточку. В карих глазах нет и следа тех доброты и понимания, что всегда заставляют чувствовать себя родным, дорогим, важным человеком. Сейчас в них только ярость. Ярость матери, готовой пойти на все, только бы защитить своих детей.

— У тебя нет права голоса. Я все уже решил. Они станут частью программы.

Отец. Умный, заботливый, любящий. Где он? Кто этот человек в его теле? Чей это отдающий холодом голос?

— Да послушай же ты себя! Это же наши дети! Твои дети! Такой судьбы ты им желаешь? Стать сиротами при живых родителях? Хочешь позволить этим мясникам сделать из них… Сделать из них…

Мама со злостью стирает со щек крохотные капельки. Мама плачет. Почему, папа?

— Совершенных людей.

— Никогда!

Отец качает головой и усмехается. Неестественно, непривычно. На его лице вдруг появляется кривая улыбка. А в руках… В руках пистолет.

— Лена, отойди.

— Нет! Ты заберешь детей только через мой труп!

Мама стоит выпрямившись, будто внутри нее стержень. Неестественно прямо, гордо вздернув голову. И даже когда в лоб ее уткнулось пистолетное дуло, не дрогнула.

Глаз касается мягкая тьма с красноватыми прожилками. В уши врывается шепот.

— Не смотри…

Выстрел.

Грохот множится в голове, отдаваясь ударами где-то в груди. Проникает в кровь сквозь стенки сосудов. Разносится по всему организму, отравляет каждую клетку. Жжется. Давит. Крушит сознание на мелкие осколки и вновь собирает, теряя кусочки пазла. Больно.

Тьма отступает. Перед глазами проносятся лица, знакомые до малейшей черточки. До каждой ранней морщинки. Люди, ставшие родными. Люди, ставшие новой семьей. Они улыбаются, корчат забавные мордочки. Смеются. Тянут к ней руки.

С их лиц, как расплавленный парафин, начинает стекать кожа, обнажая прожилки мышц. Глаза иссыхают и проваливаются внутрь оголяющихся черепов. Мгновение, и они рассыпаются, оседая на руках серым маслянистым пеплом. Холодным, как снег.

Она прижимает ладони к лицу и кричит. Пытается схватить ртом воздух и давится от заливающейся в гортань крови. Горькой, приторной, вязкой. Заполнив легкие, кровь стекает по подбородку, по рукам. А потом застывает, сжимая агонизирующее тело в прочных оковах.

Сквозь закрытые веки яркий, неестественный свет выжигает сетчатку. Спины касается холод. А каждую клеточку разрывает боль. Кости трещат, суставы выкручиваются, лопаются мышцы. Над ней нависает тень. Человек в медицинской маске, с серыми глазами, разрезанными вертикальными зрачками. Он держит в руке скальпель и с внимательностью садиста выбирает точку, с которой начнет резать ее тело. Лезвие леденит кожу. Каждый миллиметр металла, проникающего в глубь мяса, отдается слепящими вспышками где-то в затылке. Лезвие начинает расширяться, и скальпель превращается в клинок.

— Убей их всех… За то, что сделали с тобой. С нами. Убей каждого…

Шепот, похожий на змеиное шипение. Глаза распахиваются сами собой. Совсем рядом его лицо. Знакомое до боли, до судороги. Она улавливает его запах. Чувствует его дыхание. Слышит, как бьется его сердце.

— Вика…

— Вика, — позвал Макс девушку и ласково убрал с покрытого испариной лба тонкую седую прядку.

Отряд остановился на ночевку в лесу, между Торжком и Тверью. Расстояние за день удалось покрыть приличное, несмотря на то, что пришлось нарезать круги в поисках обратного пути на московское шоссе. Местность пока была чистая, но Ермолов предполагал, что Тверь бомбили. А значит, минимум в двадцатикилометровом радиусе от нее возможно загрязнение. В лучшем случае весь следующий день отряд проведет в задраенной наглухо машине. А если учесть увеличивающуюся плотность поселений на подъезде к Москве и общее число стратегически важных объектов, неизвестно, когда еще парням удастся выбраться на свежий воздух без противогазов и химзы. Потому капитан решил хоть чем-то порадовать ребят и сделать остановку раньше.