Кира Брайан – Птичий глаз (страница 69)

— Это было ужасно, — дверь скрипнула и из-за нее показалась Сорока.

— Я знаю. — Щегол не понимал, почему радуется появлению Сороки так сильно, словно все его желания исполнились и Гнездо снова полно Птицами. — Выбирайся из комнаты, — он вскочил на ноги и подбежал к Сороке, чтобы она снова не заперлась. — Сегодня устроим себе выходной, будем делать, что твоей душе угодно. А завтра, когда соберемся с силами, будем воевать пуще прежнего.

— Моей душе угодно запереть эту дверь и не слушать больше твой вой.

— Пошли вниз. — Щегол протянул ей руку, но Сорока лишь недоверчиво посмотрела на Щегла. — Возьми руку, не будь букой. Мы остались с тобой вдвоем против Огинского, а значит должны держаться друг друга. — Щегол сам взял Сороку за руку и заглянул ей в глаза. — Я не отпущу тебя, слышишь?

Сорока ничего не ответила, но и не стала цепляться за дверной косяк, чтобы остаться в комнате против воли Щегла. Возможно, она поверила этому сомнительному обещанию, а возможно решила не перечить решительному настрою Щегла, который сейчас был не намерен отступать от своего решения достать Сороку из печали и скорби. Он хотел посвятить целый день тому, чтобы Сорока пришла в себя, занимаясь любимыми делами, но Щегол поймал себя на мысли, что не знает ничего, что она любит кроме Сплина и ножа-бабочки. Стало досадно, но в то же время жутко интересно.

— Что приготовить? — Щегол открыл холодильник, но там была лишь пачка молока и сливочного масла. — Что ты любишь?

— Корректнее будет спросить, что у нас есть, — она тоскливо подперла щеку рукой.

— Нет. Я спрашиваю, что ты любишь. — Щегол наставил на нее ложку. — Отвечай.

Сорока задержала взгляд на Щегле, а потом шумно выдохнула и уткнулась носом в крышку стола. Имеет ли значение ее предпочтения, когда главным желанием остается выжить? Имеет ли значение она сама, когда вокруг творятся смерти?

— Я не знаю.

— Ну как так, — Щегол сел напротив нее и положил подбородок на руки. — Например, я люблю гренки с омлетом. Помню, когда в детстве я болел и не шел в школу, то мама каждый раз готовила их на завтрак, — Щегол коснулся пальцем светлого локона волос. — Что хочешь ты? Приготовлю что угодно.

— Гречку, — Сорока улыбнулась и спрятала нос в сгибе локтя. — Ласточка часто варила гречку, когда мы жили в здании.

— Будет гречка! — Щегол радостно подскочил с места, потому что гречки в Гнезде было полно.

Глухарь запасался крупами вдоволь и покупал их целыми мешками, чтобы хватало дольше. Пусть у Сороки и специфические предпочтения по любимой еде, но если это хоть немного доставит ей радости, Щегол сделает. В конце концов, кто-то любит и теплое молоко с пенкой. Пока кастрюля с гречкой кипела, Щегол снова сел перед Сорокой.

— Расскажи мне что-нибудь еще, что тебе нравится.

— Что за глупости, — Сорока фыркнула. — Не надо носиться со мной, как с ребенком.

— Не обязательно быть ребенком, чтобы делать то, что тебе нравится. — Щегол наклонил голову набок. — Я хочу, чтобы сегодня день прошел спокойно. Чтобы ты поняла, что плохие дни есть, но они проходят. А еще, — он осекся, а после продолжил. — Я хочу узнать тебя. Узнать, кто ты на самом деле.

— Хорошо, — Сорока поджала губы. — Узнаешь, но только если у тебя не сгорит гречка.

Ласточка возвращалась в здание с пачкой сигарет для Сокола и банкой консервов. Жизнь в здании была так привычна, словно они не сбежали из этого двенадцать лет назад, а просто уснули на пару часов и проснулись там же. Каменные стены, спальные мешки и котелок, в котором Ласточка готовила на двоих. Двенадцать лет назад осенью они сбежали из здания и обрели дом, а теперь осенью они снова выживают в заброшенной постройке. Совсем скоро наступит зима, но в этот раз она не пугала, а скорее радовала. Ведь если зима настанет, значит, они дожили до нее. Каждый день, даже самый ужасный, напоминал о том, что они все еще живы. Ласточка все чаще начала задумываться, что то, как они выжили за все эти года, можно называть полнейшим чудом. Сокол уже два раза должен был погибнуть, если не считать раннего детства и побоев в детском доме. Зная все это, было так радостно наблюдать, что он рядом и он дышит. Уже далеко не ребенок, а скорее ворчливый мужик, который может запросто извести своим молчанием. Но это не такая уж и большая цена.

Перед тем как подняться по бетонной лестнице, на мобильник Ласточки пришло сообщение от Щегла. Она зарекалась больше не связываться с ним, не принимать звонков, не читать сообщений и не искать встречи. Это все можно было бы оправдать тем, что Ласточка испытывает к нему симпатию. Но как оправдать то, что Ласточка уходит от реальности за счет Щегла. Благодаря ему она прячется, представляет себя той, кого больше не существует. Но он однажды сам сказал, что выбирает горькую правду, нежели спрячется за завесой лжи. С самого начала было слишком глупо искать в Щегле кого-то другого, того, кого теперь не существует. За счет этих поисков Ласточка вконец потеряла связь с настоящим миром и решила спасать не Щегла, а того, кто не смог спастись уже много лет назад. Ласточка мельком взглянула на текст сообщения, но не смогла не прочесть его полностью после первых слов.

«Огинский — убийца Сизого и сын Гурова. Вчера он убил Глухаря. Надеюсь, вы знаете, что с этим делать. Потому что я нет».

Насколько нужно быть истощенной, чтобы единственной реакцией на данное заявление был просто тяжелый вздох. Пусть это эгоистично, пусть глупо и инфантильно, но единственное о чем мечтала Ласточка уже более десяти лет, так это о тишине и спокойствии. И пусть они с Соколом не созданы для тихой и мирной жизни как у людей, но даже уютный быт без смертей в сыром здании стал бы для нее лучшим подарком. Ласточка бегом вбежала вверх по лестнице. Сокол сидел на корточках перед импровизированным кострищем и стругал ножом щепки для костра. За последние дни они ни сказали друг другу и пары предложений, лишь обсудили версии, касаемо возможного сына Гурова.

— Глухарь мертв, — Ласточка положила покупки на пол. — Виноват во всем этом Огинский. Он же сын Гурова.

Сокол замер, задержав нож в воздухе. Словно мыльная пленка спала с лица, и теперь стало ясно все. Каждое слово и действие Огинского вставали поперек горла, и Сокол списывал это на свою паранойю. Он впервые решил попытаться противиться этому чувству и оказался в числе проигравших. Сил, чтобы рвать и метать, у Сокола не осталось. Все, что было — тягучая злость на самого себя и недоумение. Хоть картинка и стала проясняться, но до сих пор было не ясно, зачем Огинский так рьяно старался быть белым и пушистым котенком, когда под этой шкуркой скрывался ядовитый паразит.

— Откуда информация? — Сокол нахмурился.

— Тебе не понравится мой ответ, но будь уверен, источник достоверный.

— Щегол, — он усмехнулся. — Так значит, это недоделанный участковый выродок Гурова, — Сокол сжал зубы до скрипа. — Идем до Красикова. Это он нам свинью подложил. Уж надеюсь, что не специально.

Ласточка кивнула. Сокол был прав. Как Красиков, зная ненависть Сокола к Гурову, мог поставить на свой пост его сынка? Сокола с самого начала был прав, осторожничая с Огинским. Возможно, за счет своего чутья, а возможно, за счет почти неуловимой схожести Гурова и Огинского повадками, внешностью, манерой речи. Если не знать наверняка, то догадаться об их кровной связи было почти невозможно. Даже после смерти Гуров умудрился насолить Птицам, оставив после себя потомство. Ласточку настораживал спокойный нрав Сокола, ведь узнай он о таком пару лет назад, так тут же устроил бы бурю, как тогда, в Гнезде. Неужели предательство Ласточки и вправду надломило что-то в нем?

С уходом из Гнезда пришлось заново привыкать к пешим прогулкам. Сложнее всего было не идти пешком до нужного места, а сохранять невозмутимое выражение лица в абсолютной тишине. Разве это похоже на людей, что прожили бок о бок почти двадцать лет? Они словно стояли за стеклом и смотрели друг на друга, ожидая, кто первый разрушит это стекло, а в кого полетят осколки. Так кроме тишины и присутствия в жизни друг друга больше не осталось ничего. Ведь кто бы не решился сделать шаг навстречу, боль он причинит второму. Сокол ценил молчание родного человека сильнее слов поддержки любого другого, а Ласточка выбирала живое напоминание о прошлом вместо кромешного одиночества.

Дом Красикова находился не так далеко от здания, всего в двадцати минутах пешком. С Романом Ивановичем они не виделись больше года с момента его выхода на пенсию. Сокол уже начал сомневаться, не окажется ли Красиков волком в овечьей шкуре, что долгое время ждал, как бы испортить жизнь Соколу. Отбиваясь от слепой паранойи, Сокол остановился у подъезда, доставая из пачки сигарету, чтобы хватило сил поговорить с Красиковым не на повышенных тонах. Как бы сильно сейчас он не злился, но Роман Иванович — это тот, кто много лет назад показал Соколу верный путь и не позволил свалиться в канаву из убийств и крови. Пусть и не удалось полностью миновать этой скользкой дорожки, но одно дело пластом ползти до чистого воздуха, а другое — лишь вскользь замарать подошву. Телефон непривычно завибрировал и Сокол открыл раскладушку, чтобы прочитать сообщение.

«Ну, здравствуй, Сокол. Пора бы нам встретиться, чтобы начистоту решить все вопросы. Решишь сбежать, я продолжу убивать твоих Птичек. Две уже в клетке, сколько еще осталось?