Кир Неизвестный – Мифы Мегатонны. День 2. Дневник Виктора (страница 1)

Кир Неизвестный

Мифы Мегатонны. День 2. Дневник Виктора

Долгий путь

Вот он, идет поперек всего проспекта, мотается, не боится ничего. День, остатки Солнца, пробившиеся сквозь низкие свинцовые тучи, блестит отраженными кристаллами и освещает серебром все вокруг. Только серебро это выходит бесполезным против всякой нечисти, никто не боится этого света, видимо и он, как и все остальное, теперь принадлежит этим тварям. Как и этому представителю нового мира, он, сделанный из очередного несчастного бродяги, может сталкера опытного, но враз зазевавшегося и теперь пропавший. Новый, еще один Виктор. Виктор, в котором проросла, поселилась Оноклея. Мертвец, восставший из Ада, но не тот, что попался ему в доме, когда искал себе убежище. Нет, это не гуль, не Урод. Этот много страшней, потому и не нападают – каждый хищник знает наперед, чем страшна Оноклея. Хищники знают, а вот человек – нет. А, возможно, и осознанно шел навстречу испытанию, надеялся на силу разума, на силу оружия, везения, и еще черт-знает-что. Теперь пропал вот.

На проспекте, нечетко передвигаясь на ватных ногах, будто они не принадлежали ему, шел человек в оборванной одежде, с черным лицом и таким же цветом кожи открытых участков. И можно было бы предположить, что кожа несчастного сгорела под ультрафиолетом, если бы не вот это: его живот был неестественно раздут и колыхался из стороны в сторону, и еще иногда, когда «ходячий труп» вдруг решал упасть, тут же в сторону падения молниеносно выстреливала жгутикоподобная лоза кислотно-желтого цвета, и удерживала того от падения. Потому то видевшие все это хищные твари Нового мира опасались вновь появившегося на проспекте, не то, как встретили Печатника, и теперь все они, ранее угрожавшие затаившемуся сталкеру, теперь сами попрятались. А это значит и ему стоит пока подождать, пересидеть тут, в этом относительно спокойном убежище. Тем более у него было чем заняться.

Печатник сунул руку за пазуху, во внутреннем кармане нащупал сложенную пополам тетрадь – дневник мертвого сталкера, посмотрел на срез страниц, некоторые из них были сожжённые кислотой, другие перепачканы спекшейся кровью – следы гибели человека. Открыл первую страницу, исписанную убористым неторопливым подчерком человека, у которого было время сделать эти записи. Стал читать и тут же проклял себя за малодушие, за безвольное согласие помочь Председателю. Конечно, черт с ним, с этим миром – его не исправить, не вернуть города и их жителей, но вот Председателю, с его гребанным чувством долга и боязнью выйти из бетонной скорлупы, чтобы попытаться спасти оставшихся выживших, было бы желательно услышать его наконец-то. Но нет, Председатель не способен был услышать голос разума! Нет. Вместо этого он дал этот, будь он трижды проклят, дневник мертвеца и заставил идти его в долбанный Нанорад, кишевший всякой нечестью вроде гулей, черной ведьмой и прочими ублюдками, и спасать весь мир. Дьявол! Нет, Председателю мало одного спасенного бункера, ему нужен спасенным мир! Вот только ценой его жизни! Жизни Печатника!

Похер. Так всегда было, что людям, не имевшим своей воли к поступкам, находилась её в избытке для того, чтобы упросить его сделать что-то за них самих. Не привыкать.

Опустил глаза к исписанным страницам, сфокусировался на том, чтобы буквы сложились в слова, принялся читать:

Новый город не встретил меня как-то по-другому, иначе, чем прежние города – все они были вымочены одним кислотным киселем, заваренным еще сорок лет назад, дрянной эпохой 2112. Поднимаю забрало маски противогаза, с отвращением сплевываю то, что нажевал кровоточащими деснами.

– Сука! Как же отвратителен мне этот мир! – С ненавистью осматриваю рваное полотно городских кварталов, которые теперь как мой рот – наполнен осколками зубов. Этими кварталами – обломанными зубами больше не пожевать человеческих судеб. Этот город, Мегатонна, превратилась из прежней хищной пасти в дряблую щербатую глотку вампира, способную лишь сосать кровь мертвецов. Поэтому я этой мрази не по зубам. Я жив. – Ты слышишь, сучье вымя! Я жив!

Под ногами перекатываются пустые консервные банки – их легко носит здешним ветром, подкидывая на неровностях утрамбованного мусора. Кстати, последний, в былые времена, когда коммунальный рай гордо шествовал наравне с человеком по планете, не заявлял о себе, напоминая лишь в тех случаях, когда неаккуратная домохозяйка выбрасывала драный пакет мимо мусорного контейнера. Теперь, во времена исполнения откровения маяканских календарей, мусор стал повелителем городов. Это он жирными бляшками закупорил кровеносные сосуды мегаполисов, утопил в ядовитом брюхе остатки человеческих цивилизаций. А взамен выдавил из себя гнилостные нарывы неперевариваемого – стекла, пластика, экокожи. Всего того, что не гнетет творение полураспада.

А еще этот вечный дождь. Дождь или мокрый снег, или другая жижа, бывало, что зеленого цвета, от которой после еще долго светилась одежда в темноте.

– Ничтожная жизнь! Кому она теперь такая нужна? Для кого это все? – Я осмотрелся по сторонам, осознавая, что, продравшись сквозь Арбековский лес и утопив нескольких болотных монахов Святой Церкви, ненамного стал ближе к тому злосчастному бункеру. – Как его там? – Снова сплюнул кровь. Стянул рюкзак с плеч, сунул в его нутро ладонь, обтянутую черной кожей перчатки. Эти перчатки я снял с одного из трупов тех мракобесных монахов. Один из них, особенно отвратительный, с пузырящейся экземой на лице и похабной усмешкой на пухлых кривых губах, утверждал, что эти перчатки особенно дороги ему. А все потому, что она, эта кожа, тонкой выделки, снятая им самим с нежных девичьих рук. Буквально это была человеческая кожа. Я не поверил ему, но голову, на всякий случай, проломил о ближнюю купель, украшенную черными черепами с демоническими рожками. Красная густая жидкость внутри емкости, смешалась с черной кровью из пробитой головы монаха. Помню – потянулся рукой, осенить себя крестным знамением, но что-то передумал, увидев хвостатых чертей, злобно пялившихся исподлобья разбитой чаши. Они не готовы были меня прощать – а я не нуждался в их прощении. На том и расстались. Помню по дороге пару раз доставал пистолет с глушителем, и тот зло, приглушенно тявкнув, рассчитывал итоги жизней других монахов. Мне было не жалко – мы с ними не сошлись идеологически, хотя в теории эти монахи знатно поднаторели. Впрочем, и в практике пыток тоже. Потом был этот херосраный Арбековский лес, но об этом я вспомню позже. Как ни будь.

Развернул карту, она врала мне. Хотя. Я присмотрелся. Хотя, нет, не врала. Бункер был совсем рядом, где-то тут, под залежами мусора.

Печатник сунул палец между страниц дневника, сложил тот и высунулся в окно с треснутым грязным стеклом квартиры-убежища на седьмом этаже. Тварь, сотворившая жизнь из мертвого человека, пропала с освещенного мрачным серо-грязным светом дневного светила полотна. Но вместо неё вышли дневные охотники, рыскавшие в поисках пропавшей жертвы. Печатник тихо ругнулся, в спешке, уходя от небесной атаки, он напрочь забыл сыпануть красного перца на свои следы. Теперь его точно выследят. Поднимутся к нему на седьмой этаж. Он, конечно, не боялся – было чем встретить, но скорее всего, за первыми, пойдут вторые и третьи. И так до тех пор, пока его, расстрелявшего весь боекомплект, не выковырят из этой бетонной раковины. Была еще надежда на «Тетушку Лизу», но и она не смогла бы надолго задержать голодные и пустые желудки, ведущие своих хозяев за теплым и нежным сталкерским мясцом. Но пока еще есть время, он может спокойно заняться своими делами. Печатник зашел в ванную, достал сухое топливо, консервы «Завтрак туриста», зажег топливо, разогрел предварительно вскрытую банку, вышел в комнату с грязным стеклом, выглянул в него. Охотившиеся твари сумбурно метались в поисках потерянного следа, видимо шестикрылая тварь успела наследить, стирая запахи беглеца. Печатник хорошо понимал тактику этих хищников и знал наверняка, что те не отступятся, пока не найдут его живого или мертвого. Или то, что осталось от трупа, после нападения более удачливой твари. Он подошел к подъездной двери, проверил укрепление из шкафа – выглядело надежно, а потому пару часов она способна была подарить. Он достал оловянную простую ложку, ею ухватил приличный кусок каши с тушёнкой, сунул в рот, принялся жевать. Теплая каша тут же наполнила своими запахи и ароматами весь организм, напоминая о прошлой, утерянной жизни. Открыл дневник, стал читать дальше:

Этим святым уёбкам все же удалось меня загнать в болота и влажный густой туман Котлована. Конечно, не самого Котлована, а его очень-очень далекого пригорода. Настолько далекого, что будь к нему прямой свободных ход, идти мне пришлось бы суток четверо. А тут уж по болотам – где уж, за месяц не дойти. Помню, как эти монахи кричали проклятия всем своим святым, видимо таким же раздолбайским богам или чего там у них. Сатане. Блядские выморозки! Особенно запомнилась одна фразочка, когда они, стоя по колено в зеленой тине, не смея сделать резких движений и медленно погружаясь, злобно кричали мне в спину: