Кир Булычев – Великий Гусляр-2 (страница 54)
— Что будем делать с ревизиями? — спросил один из Федоров.
Белосельский не знал, какой из них, уж очень похожи.
— Не в этом дело, — услышал он собственный голос. — Есть проблемы и поважнее. Кто одолжит мне на неделю асфальтовый каток?
— Если у тебя найдется полтонны кровельного железа, — ответил ему второй Белосельский, — то катком я тебя обеспечу.
— Остался пустяк, — сказал третий Белосельский. — Что будем делать с Дусями?
РАЙОННЫЕ СОРЕВНОВАНИЯ ПО ДОМИНО
Игра в домино, как знак гуслярского двора, свободного времяпрепровождения, бессмысленного, но объединяющего, была заявлена в первых же рассказах. Но потом постепенно играли на дворе все реже. Может, потому, что отъехали главные орлы и умельцы — Кац, Погосян и Василь Васильич, а из вновь прибывших подросток Гаврилов и профессор Минц не были игроками…
Почему-то игра в домино, как зрелище, увлекала кинорежиссеров, ставивших фильмы на гуслярские темы. Леонид Горовец в первых вариантах сценария «Недостойного богатыря» предлагал все действие закрутить вокруг районных, соревнований по домино, а в его же короткометражном фильме «Родимое пятно» в кадре проезжает трамвай, на борту которого художником картины написано: «Привет участникам великогуслярских межрайонных соревнований по домино!» Правда, трамвай проезжает далеко и быстро, так что прочесть надпись зритель не в состоянии.
В обоих гуслярских фильмах А. Майорова доминошные баталии отражены. Лишь стол для этой благородной игры устанавливался в разных концах калужского двора, да состав играющих менялся.
Что касается меня, то за последние несколько лет о домино в гуслярских рассказах я почти не упоминал — до самого последнего времени.
А вернул меня к домино, как ни странно, великий фантаст Евгений Замятин. В разговоре с Максимом Горьким он рассказал ему о таком фантастическом сюжете: летит к Земле космический корабль, лететь еще долго… Но тут несчастье — оказывается, случилась авария, и теперь корабль не вернется на Землю.
Потеряв управление, он начал падать на звезду. Пройдет несколько месяцев — и он погибнет. Так что же будет делать его экипаж? И Замятин предположил: сначала они будут ужасно переживать, а потом вернутся к обыденным занятиям.
И тогда я подумал, что перед потопом люди находят время для того, чтобы починить забор или сварить компот, который не успеют съесть.
Порой это происходит из-за великого слова «авось». Авось обойдется, авось пронесет… Порой — от отрешенности; помните, как у Толстого: «Не пропадать же щам!» Порой — от того, что иного выхода нет, а существующий порядок вещей настолько незыблем, что даже когда вокруг рушатся небеса, можно игнорировать эту мелочь и продолжать вышивать гладью. В конце концов все на свете условно. Ведь мы с вами знаем, что умрем. Может быть, довольно скоро. Однако это не означает, что знание такого рода заставляет все человечество усесться, бессильно опустив ладони на колени, и ждать смерти.
Человек по натуре слеп. Пророки предупреждают его, мудрецы и юродивые срывают голоса на перекрестках. А человек лишь отмахивается от голосов, как от комара.
Раньше я бы об этом писать не стал. Не только потому, что наш с редактором внутренний цензор не допустил бы таких мыслей на страницы наших оптимистических изданий. Но и потому, что проблема эта не казалась достаточно актуальной. Впереди было открытое пространство, плоскость, по которой предстояло двигаться нашему обществу…
А потом все рухнуло, покатилось под откос… Должно быть страшно. И страшно. Но вышивка гладью не закончена. А может быть, вышивка гладью важнее конца света?
И тогда я вспомнил слова Замятина, об игре в домино, о трамвае, который проезжал в фильме Леонида Горовца. И я написал рассказ, действие которого происходит в Великом Гусляре в дни конца света при условии, что моим героям обязательно надо успеть успешно провести районные соревнования по домино.
Рассказ был опубликован в «Советском экране». Я сделал это сознательно, втайне надеясь, что найдется молодой режиссер, которого такая фантасмагория заинтересует.
Мои ожидания оправдались. Из Свердловска с просьбой отдать ему сценарий для «Дебюта» позвонил Михаил Борщевский. Правда, он решил сделать не просто фильм, а рок-оперу. Сначала я удивился и испугался, а потом стало интересно — почему бы не попробовать?
Борщевский сам написал сценарий, снял фильм, и я его увидел. Фильму, к сожалению, как и прочим творениям, увидевшим свет в «Дебюте», не удалось пробиться на настоящий экран, даже на телевизионный. Фильм мне понравился, но меня смущало решение режиссера снабдить весь фильм документальным фоном — кадрами из хроники времен второй мировой войны. Поэтому события завтрашнего дня иллюстрируются в фильме кадрами бомбежки Дрездена и пожара Варшавы. Можно понять молодого режиссера Борщевского, для которого бомбардировка Дрездена — такая же абстракция, как наступающая третья мировая война, но меня столь очевидное повторение событий прошлого несколько смущало.
Впрочем, по возрасту мне уже положено отставать от жизни. Что я и делаю…
Маленькие смерчики катились по пыльной улице, долетали до мощных лип у входа в парк и рассыпались бесследно. Ветер был горячим, бюро прогнозов намекало, что он пришел из Африки в составе циклона. Корнелий Удалов отбегал от смерчиков, жался к штакетнику, Саша Грубин шагал прямо, смерчам не кланялся, а только отмахивался от них, если вставали на пути.
— Опасаюсь, — говорил Удалов. — Горюхин подведет. От хорошего удара стол пойдет в сторону.
— Разберемся, — отвечал Грубин. — Убедим.
Над их головами репродуктор рассказывал о больших потерях обеих сторон в клубийско-варийской войне, которая достигла опасного накала.
— Мы не можем ударить в грязь, — говорил Удалов. Он волновался. Он снял кепочку и вытер ею лысину. — Двенадцать команд. Лучшие таланты района — что они подумают об организаторах?
— Разберемся, — отвечал Грубин.
Они вошли в парк. Сразу стало прохладно, ветер унялся.
Впереди слышались глухие удары.
Аллея некоторое время шла по берегу реки, и с реки доносился кислый запах — фабрики и заводы вышестоящих городов спускали туда лишние отходы.
На поляне возле эстрады для танцев работал паровой молот. Перед ним лежали на земле деревянные просмоленные сваи длиной метров по шесть. Некоторые уже были вбиты в землю так, что наружу торчали лишь столбы в метр высотой.
Паровой молот замер. Стало тихо.
— Иваныч! — крикнул из кабины усатый молодец Горюхин. — Земля. Порода плотная идет. Пересчитывай коэффициент.
— Вот, — сказал Удалов Грубину, подходя к ближайшему столбу и пытаясь пошевелить его. — Не доверяю я Горюхину.
Грубин тоже потрогал столб. Потом два других, которые были вбиты в землю рядом.
— Один бы не выдержал, — произнес он. — По четырем удар распределится.
— Ты забыл, как забивает Драконин из Потьмы? Его удар в области знают! Он на прошлых поселковых играх стальной лист прошиб. Рассматривают вопрос, чтобы ему играть в боксерских перчатках.
— А он?
— Отказывается. Как ты кости в перчатках удержишь?
Горюхину обещали премиальные, но удаловские сомнения не рассеялись. Он боялся ударить в грязь лицом перед гостями из дальних пределов Гуслярского района.
Доски с пилорамы еще не привезли. Доски будут двухдюймовые, поверх них — стальной лист.
На полу танцевальной эстрады местный художник делал плакат: «Привет участникам всерайонных соревнований по домино!» Буквы были метровые — плакату висеть на центральной площади.
Удалов постоял за спиной художника. Налетел ветер, стал рвать концы фанерного щита, пришлось зевакам, которых набралось немало, сесть на углы и держать их.
Пошел снег. Сразу похолодало. Видно, африканский циклон сменился циклоном из Норвегии. Так уже было на прошлой неделе.
— Если климатические условия будут неблагоприятными, — сказал Грубин и задумчиво запустил пятерню в буйную шевелюру, — надо будет искать резервный вариант.
Они подошли к трибунам, которые сколачивали плотники.
— Может, сделаем навес? — спросил Удалов.
— Ассигнований не выбить, — заметил Грубин.
— А если всенародную подписку?
— Уже две провели. Народ устал. И времени до завтра не осталось.
— Обойдется, — решил тогда Удалов. — У нас всегда обходится.
Крупные хлопья снега пригибали к земле траву. Один из пыльных смерчей, странным образом прорвавшись сквозь стену деревьев, выскочил на поляну и перевернул фанерный лист с лозунгом, разметав по сторонам художника и зевак. Художник ругался. Краска текла по доскам.
— Возьми себя в руки, — посоветовал художнику Удалов.
Они с Грубиным, пригибаясь, чтобы не снесло ветром, поспешили дальше, к летней читальне, где ждали команды и приближенные болельщики.
Все сидели за столиками. Удалов прошел вперед и обернулся.
Все они — соратники, бойцы, закаленные, с мозолистыми ладонями, острым взглядом, умением считать до ста и далее, знатоки дебютов и эндшпилей, известные мастера «рыбы».
— Столы будут в срок, — объявил Удалов.
За окнами стемнело. Надвинулся неожиданный буран. По стеклам колотило снегом, градом и мелкими камнями, что ветер поднял в Кызыл-Кумах.
— Включить свет, — велел Удалов, перекрывая аплодисменты.
Свет не загорелся — провода были оборваны. Звенели, рассыпаясь, стекла.
Никто не покинул зал.
— Получены заявки двенадцати команд, — кричал Удалов, перекрывая грохот бури. — В большинстве они не страшны. Но нельзя скидывать со счетов Драконина и Змиева из Потьмы.