Кир Булычев – Мир приключений, 1986 (№29) (страница 102)

Лисица, будто догадавшись, что ее благодетельница чем–то расстроена, завиляла хвостом и стала лизать ей руку. Бахусов почувствовал, как в нем закипает возмущение этой добровольной рабской покорностью судьбе. Ему хотелось завыть дико, истошно, так, чтобы эхо разнесло голос по всем гранитным казематам. «А вам можно здесь жить? — хотел крикнуть он. — Что вам мешает сбросить это иезуитское смирение, лицемерное мнимое благополучие, этот склепский покой?» Он еле–еле сдержал себя.

Чтобы успокоиться, Алексей присел на корточки и почесал пальцем лису за ухом. Рыжая сузила глаза, слегка подняла одну сторону верхней губы, показывая белые и острые, как иглы, зубы. Он знал, что так «улыбаются» собаки, когда им приятно.

Лисята навострили утки, затявкали, засуетились и настороженно потянулись к нему черными и блестящими носиками, готовые в случае опасности тотчас спрятаться под теплое и мягкое брюхо матери.

— Идите умывайтесь, — сказала Сумико. — Через десять минут ужин. Сегодня я накормлю вас экзотическим блюдом — осьминогом. Никогда не пробовали?

— Признаюсь, не приходилось. — Бахусов встал, ласково посмотрел на нее и побрел к своей комнате. На душе у него было тягостно.

Он долго мылся холодной водой. Пытаясь успокоиться, плескал на разгоряченное лицо полные пригоршни. Окунул голову в таз, немного подержал там, уперев ладони в край табурета, затем насухо вытерся, быстро переоделся и направился в столовую.

За ужином Токуда, отрезая ножом небольшие плотные кусочки осьминога, по вкусу напоминающие жаренные на подсолнечном масле белые грибы, сказал:

— Спрут, пожалуй, один из самых умных, не считая дельфинов, обитателей моря. Очень своеобразное существо, обладающее уникальными свойствами. Я уже не говорю, что он, как хамелеон, меняет цвет в зависимости от своего эмоционального состояния. В злобе — пятнистый и переливающийся розовый, в горе — голубой, в радости — почти белый. Он может так растянуть и расплющить свое тело, что проникает сквозь малейшую щель, оставленную в западне, клетке или расщелине скалы. Ко всему прочему он еще и ужасно хитер, даже трудно поверить. Обнаружив раковину моллюска, захлопнувшуюся при его приближении, спрут тихо подплывает к ней и, захватив в щупальце камень, замерев и распластавшись на дне, терпеливо ждет, когда тот, решив, что опасность миновала, разведет створки. Тогда спрут быстро опускает камень, как распорку, и не торопясь, с наслаждением поедает сочное мясо легкомысленного хозяина ракушки.

— Одним словом, зря рот не разевай, — пошутил Бахусов. — Иначе это чревато для тебя большими неприятностями.

— Остроумно, — усмехнулся Токуда. — Похожая поговорка в ходу и у нас, содержание ее, как мне кажется, мудрое. Это закон природы, если хотите, естественный отбор, о котором говорил Дарвин. Постоянное напряжение вырабатывает в особи бдительность, собранность, приспособляемость. Слабые гибнут — сильные выживают. Так и в обществе, и от этого никуда не уйдешь.

— Вероятно, это далеко не совершенное общество, где всегда надо быть начеку, растрачивать львиную долю творческих и физических сил не на созидание, а на сохранение своей безопасности, — запальчиво начал Бахусов.

— Ничего не поделаешь, — перебил его Токуда. — На земле правит один закон — страх. Страх за свое благополучие, здоровье, относительную свободу.

— Плох тот закон, который держится только на страхе. Тем более, раз в вашем мире закон — страх, значит, победить его может антипод — смелость.

— А у вас не случается, что вдруг появляется эдакий плотоядный среди вегетарианцев? — прищурился Токуда.

— К сожалению, случается. Но если у нас это исключение из общего правила, то у вас наоборот. Добавлю заодно: у вас миллионы ищут работы, а у нас сотни не хотят работать. Тоже парадокс? У нас это наши недоработки, если хотите, издержки производства, брак в общей воспитательной деятельности, из года в год идущий на убыль. У капиталистов — это система, постоянно растущая. Вот поэтому–то у вас и появилась как бы новая профессия — преступность.

— Занятно. Но ведь у нас есть законы против преступников, мы с преступниками боремся. Как же объяснить это?

— Боретесь? Пока они мелкие воришки и таскают кошельки с жалкими грошами, за которые обыватель перегрызет горло. А когда становятся крупными — не все, разумеется, а единицы из тысячи — и начинают грабить миллионы, происходит метаморфоза: они обретают не только неприкосновенность, но и почет. И эту их деятельность охраняют ваши законы.

— Трудно с вами спорить. Ну ладно, допустим, построили вы коммунизм: от каждого по способности — каждому по потребности. Где вы возьмете столько продукции, если каждый захочет иметь десятки домов, машин, костюмов, жен, наконец? Растолкуйте мне, пожалуйста.

— Вопрос вы задали несколько вульгарно, но если подробнее рассмотреть ту цитату о способностях и потребностях, которую вы приводите, так ведь там сказано: каждому по разумной потребности высококультурного и образованного человека. Иначе говоря, в коммунистическом обществе сознание людей достигнет такого уровня, что у них просто не может возникнуть низменных, мещанских и потребительских желаний.

— Ну, этого вам долго придется ждать, — скептически протянул капитан. — Сменится не одно и не два поколения.

— Многие футурологи утверждали, что искусственный спутник Земли создадут лишь в середине двадцать первого века и уж во всяком случае никак не в СССР.

— Интересно вы рассуждаете, — засмеялся Токуда, — мне даже порой кажется, что я, пожилой человек, не только говорю с вами на равных, но не нахожу слов, чтобы возразить или опровергнуть ваши доводы.

— Так ведь трудно не согласиться, если вы человек объективный. А насчет возраста — ответ простой. У нас есть хорошая пословица: «Лучше послушать молодого, объехавшего весь свет, чем старика, просидевшего всю жизнь на печи». Но ради бога, не подумайте, что я провожу какую–то аналогию.

— А вы дипломат! — Токуда снова улыбнулся и подмигнул Сумико. — Мало того, что сравнили меня с дедом на печке, но еще и усугубили сравнение, извинившись за отсутствие аналогии.

— Ну а как вам понравились механизмы Экимото–сан? — прервала мужа Сумико. — Ведь правда, он очень талантливый инженер и замечательный человек?

— Мне откровенно жалко его — он человек действительно незаурядный. У нас Экимото–сан занял был подобающее место и своим трудом и способностями смог бы с лихвой прокормить семью.

— Он бы занял место на нарах одного из ваших лагерей для военнопленных, — перебил Токуда. — А свои способности применял бы при очистке открытых уборных.

— Военнопленных у нас давно нет, они отпущены домой — и немцы, и японцы. Амнистированы даже те из частей СС, кто отбывал тюремное заключение за свои злодеяния.

— Вы хотите сказать, что их тоже освободили? — с сомнением спросил Токуда. — По отбытии срока отправили домой подобру–поздорову, как говорят, восвояси?

— Именно это я и хочу сказать. Зачем они нам?

— Но ведь не исключено, что, приехав на родину, они продолжат свою деятельность против вашей страны, против коммунистов и им подобных вообще?

— Это дело их совести. Нам они совершенно не опасны, мы и судили их не потому, что боялись, а в назидание другим.

Глава IX. СУМИКО — ЗНАЧИТ ЧИСТАЯ

Весна наступила дружная. Снег на вершине вулкана подтаял и сочился звенящими ручейками. На ольхе, рябинах и низкорослых березках набухали, лопались и распускались, источая горьковатый аромат, почки. На прогретых солнцем склонах показались изумрудные ростки травы, проклюнулись голубоватые подснежники. Свирепые северо–восточные ветры, словно надорвавшись в лютой злобе, потеряли силу и уступили место легким, теплым и влажным юго–западным. Разрывы в тучах посветлели, в них все чаще и чаще стало задерживаться желтоватое солнце. Запахло подсыхающей землей, цветами и сосульками. Над острыми скалами и головоломными кручами с каждым днем громче и громче горланили птицы. На этот пустынный остров слеталось их великое множество. Стаи глупышей, похожих на городских сизарей, беломанишковых кайр, смоляных гагарок и разномастных чаек заполнили обрывы, своей формой похожие на оргны. Над водой со свистом и шелестом проносились косяки черных, длинношеих бакланов. В лужах и озерцах талой воды заплескались утки и чирки. Днем воздух гудел на разные голоса кряканьем, скрипом, клекотом, цоканьем, писком и гоготом.

На кустиках и стрелках прошлогодней травы клочьями повисла линялая шерсть.

Среди бугорков замелькали домовитые суслики. У прибрежных валунов засуетились желто–белые ласки.

Вечером после ужина Бахусов остался посидеть у Токуды. Тягучей смолой тянулось время. Капитан большей частью молчал, подперев щеку, сидел, замкнувшись в себе. Алексей подумал, что Токуда чем–то озабочен и ему хочется побыть одному, и собрался было уходить. Внезапно Токуда тяжело поднялся с кресла, направился к двери комнаты, где лежала больная Сумико, приоткрыл ее — оттуда сразу потянуло запахом лекарств — и, убедившись, что она спит, плотно задвинул фусума и подошел к моряку. Несколько минут он стоял перед ним, заложив руки за спину, затем повернулся, сел и, словно смахнув ладонью с лица оцепенение, произнес:

— Сумико–сан стало хуже. — Он глубоко вздохнул и затуманенными глазами посмотрел на моряка. — У нее всегда было неладно с легкими, вероятно, каверны, зачатки туберкулеза, и вот теперь болезнь обострилась. Ее лихорадит, началось кровохарканье, она все время глотает лед и с каждым днем слабеет, почти совсем перестала есть. — Он прижал пальцы к вискам и затряс головой. — Я бессилен и не знаю, как помочь. Сульфидин уже не действует. Она тает на глазах, как свеча. Мерзнет. Ей не хватает тепла.