Кир Булычев – Мир приключений, 1984 (№27) (страница 10)
— Полагаешь, если человек взял в руки винтовку… Эка, Луис. Таким людям как раз и есть что поведать в стихах потомкам. А еще… Еще куски из поэмы — вымышленное послание Хосе Марти новой Кубе. Поэма большая, и я не все помню. Народный поэт Индио Навори. Децимы его ты, наверное, знаешь
И далее:
— Как это? Я что-то не совсем понимаю.
— Марти был поставлен памятник. Теми, чьи идеи он не разделяет. “В моей родной стране устал я камнем быть”, — говорит он и сходит будить сердца людей. Потом — “Победным маршем я спустился с древних гор, чтоб вековой мечты увидеть воплощенье”. Теперь ясно?
— Ага! А что-нибудь свое, Херардо?
— Я дал слово, что больше никогда не буду читать своих стихов. Это ни к чему!
— Ошибаешься. Напрасно! Ведь ты не можешь бросить поэзию, и она тебя не оставит. Так что где-то должна быть граница, где-то сила данного тобой слова обязана иссякнуть. Проведи черту! Считай, что это случилось сегодня.
— Мне это нравится, Луис. Будь по-твоему! Но все равно — только для тебя. О кубинце, который был на Плайя-Хирон.
— А ты был там, Херардо?
— Сутки спустя после победы. Душа ликовала, но на все было печально глядеть. Разум заставлял сесть за машинку, а душа… душа страдала. Муза противилась, протестовала: лилась одна и та же кубинская кровь в угоду… в угоду тем, кто нас не понимает, кто нам противопоказан… своею алчностью, зазнайством, тупостью, торгашеством, невежеством, отсутствием души, любви к поэзии…
“Да, американцы нам не пара. Мы для них — люди иного сорта”, — подумал Рамиро.
— Послушай, вот Николас Гильен:
— Хорошо тому, кто понимает, что не оно главное в жизни! Я это узнал недавно. — Рамиро хрустнул пальцами. — И почувствовал себя другим человеком. В экономике я тогда ничего не понимал, но мальчишкой… готов был, Луис, убить любого из янки, когда видел, как они заговаривали и развлекались за деньги с нашими женщинами…
— Ну и убил хоть одного?
— Из игрушечного пистолета… Но если бы и представилась возможность, я бы не сумел это сделать. Однако учить ненавидеть американцев, их помыслы, их образ жизни не устану. Перо мое не затупить!
— А рубишь тростник до седьмого пота почему?
— Как тебе объяснить…
— Ведь не из-за страха. Или боишься? А может, чтобы быстрее попасть в Гавану? — Теперь уже лукаво улыбался Рамиро.
— Там, где страх, Луис, у меня давно мозоль выросла. Никому бы не стал признаваться. Тебя бы хотел иметь братом. Я один на свете… В человеке, Луис, есть нечто такое, что, когда это самое затронут, с тобой происходит перемена… и ты, ты уже делаешь все и трудишься не для себя — для других. Жаль только, что такое состояние быстро проходит.
Издали послышался голос Эстер Марии:
— Джентльмены, компаньеро, обед подан! Мы ждем. Идите!
Рамиро молча поднялся с земли. “Да, прежде всего надо уметь видеть! И во всем разбираться. Ложное не принимать за веру. Хитрецов и мерзавцев просвечивать насквозь и не давать им резвиться! Человек податлив, его так легко обмануть. Доверчив и прет туда, куда ему совсем не надо”, — думал он.
После обеда Рамиро просмотрел свежие экземпляры газет “Гранма” и “Хувентуд Ребельде”. Ему дали понять: необходимо их читать каждый день. Рамиро удивился самому себе, когда почувствовал, что втянулся, что стал следить за развитием отдельных событий в стране, в мире, быстро привык и уже ощущал потребность в ежедневном чтении.
Отложив газеты, он выбрал место поудобнее и растянулся на траве, пережидая, когда немного спадет полуденный зной. Лежа на спине, закинув руки за голову и слегка прикрыв глаза, он вспоминал мать и Марту… Сердце заныло: многое еще было неясным. И совсем не ясно, увидит ли он когда-либо Марту. Последние события, происшедшие в его жизни, необъяснимо сблизили Рамиро с ней. Расстались они перед его отъездом на Кубу как-то по-дурацки. Марта, своей женской интуицией предчувствуя разлуку, пообещала ждать его. А он… он ничего не ответил ей на это, за что сейчас ругал себя последними словами.
Когда другие рубщики потянулись каждый к своему участку, Рамиро с облегчением вздохнул и вскочил на ноги. На делянке дело спорилось. Девушки трудились не разгибаясь. Ближе к вечеру солнце уже клонилось к горизонту — за спинами работавших послышался громкий голос:
— Как сегодня у вас дела? Вчера вы вышли на первое место. Думаю, и сегодня будет то же.
Рамиро узнал голос Педро Родригеса, который вот уже три дня как навещал его под видом корреспондента из столичного журнала “Боэмия”.
— А пока, может, стоит отдышаться? — продолжал Родригес. — И вы, девочки, отдохните, а потом еще часок и… Норму-то сегодня уже перевыполнили. Посидите, а я тут побеседую с лучшим рубщиком района. Он и сегодня обошел своего приятеля-поэта.
Родригес увел Рамиро к ручью. Оба разулись и опустили ноги в прохладную воду. Ветвистое дерево гваябы, в ветвях которого уже созревали плоды, давало густую тень.
— На заводе все в порядке! Там ни у кого никаких подозрений. — Педро увидел ползущую в двух шагах гусеницу и стал швырять в нее камешки. — Все считают, что тебя отправили на сафру в порядке дисциплинарного взыскания. О настоящей причине никто не догадывается. Ревизия, которую мы специально провели, конечно, не выявила недостатков, а на днях- на общем собрании за тебя вступились рабочие. Мы на глазах у всех возвратили заводу инструмент, было признано, что хищение произошло до тебя. С этой стороны, как видишь, все в порядке. Письмо твое Фиделю — чересчур горячее. Но я тебя знаю, я поверил. Однако со стороны оно кое-кому показалось слишком эмоциональным и поэтому скороспелым, преждевременным. Слишком быстро…
— Не забывайте, — горячо перебил Рамиро, — я два года здесь! Все видел своими глазами. Внутренне за это время я…
— Так вот и понял Фидель! Но главное — выступления рабочих. Ни один не сказал о тебе плохо. А если бы они знали, с какой целью и как ты возвратился на Кубу…
— Ладно, это уже в прошлом! Их труд, их стремление видеть новую Кубу счастливой сделали свое. Сейчас, конечно, ты скажешь, что я могу говорить об этом сколько угодно, но, поверь, Педро, со мной происходило что-то внутри. Я не знаю, что стал бы делать, появись у меня связной с заданием.
— Словом, Фидель с вниманием отнесся к письму. И здесь тобой довольны…
— Да чего такого я тут сделал? — Рамиро знал, что он отличился, и ему доставляло удовольствие немного порисоваться.
— Ладно уж! — снисходительно бросил Родригес, отметив про себя: если его друг гордится содеянным, значит, сознает, что общественно полезный труд есть правильный метод воспитания. — Помалкивай! Ты потрудился на славу! Доказал, что все понимаешь правильно.
— Знаешь, Педро, вчера устал так, что сел под эту самую гваябу, прислонился к стволу… девушки закончили и ушли, а я как провалился… Приснилось, что лечу над горами, вместо рук — крылья. Так стремительно, но плавно… И слышу голос любимой, она ведь осталась в Майами. Я тебе еще об этом не рассказывал. Ясно так слышу ее голос! Проснулся — уже темно. Заря, должно быть, только угасла. Сердце стучит, а над головой сенсонтле поет. Надо было спешить. Могли забеспокоиться, что меня нет. Точно, думаю, спохватились.
— Да! Так оно и было. Хотели уже искать. Все могло случиться. Однако кто-то сказал, что видел тебя спящим у ручья.
— Спал так крепко, что проснулся весь в поту. Вот сенсонтле выручил, успокоил. Педро, даю слово, никогда такого не слышал. Что мне эта птаха раньше? Для влюбленных. А тут сидел не шелохнувшись… Мать вспомнил. (Капитану показалось, что голос Рамиро задрожал.) Я в грозу, под дождь выбежал из дома, а рядом только что молния ствол каобы пополам расколола… Помню ее лицо и теплоту груди. Это первое воспоминание в жизни навсегда запомнилось. Мать несла меня на руках… А эта птица пела, и на душе стало так, как только бывало в детстве, рядом с мамой. И мне показалось, что я и сенсонтле и есть смысл всего… Я… птица… земля… Педро, моя земля! Ты должен помнить, как о нашей земле говорил отец Селестино. Где он сейчас? Ты его не встречал?
— О нем поговорим как-нибудь в другой раз. А тебе можно позавидовать!
— Да, Педро, это, наверное, и есть счастье, когда такое к тебе приходит…
— Кто как считает. Но то, что ты ощутил, как хорошо ни рассказывай, другому, не испытавшему то же самое, не понять. Я рад за тебя, Рамиро! Вижу, что я не ошибся. Пошли, а то девочкам будет трудно снова браться за работу. Сегодня вечером — тебе разрешат отлучиться — приходи в правление сахарного завода, там еще поговорим.
После ужина, когда застрекотали цикады и заквакали кругом лягушки, Рамиро зашагал к правлению завода, уже не ощущая усталости, которая давала себя чувствовать во время ужина. Над головой ярко сверкали звезды, щедро усыпавшие черное бархатное небо. Он предчувствовал, что предстоит серьезный разговор, но не желал к нему готовиться. “Как получится! Я чист! Давно не дышалось так легко”, — говорил он себе.