Кир Булычев – Мир приключений, 1980 (№24) (страница 73)

Это никого не удивило. В том числе и самих преступников.

Белинду направили на излечение — она, оказывается, уже была наркоманка со стажем.

Рокко, выслушав приговор, только усмехнулся. «Надо было раньше выходить из игры», — пробормотал.

А та молоденькая произнесла целую речь: в последнем слове во всем обвинила своих родителей, несовершенство современного общества, непонимание взрослыми молодых, отсутствие подлинной свободы личности, чтобы каждый делал, что хочет, «и, — добавила она, — убивал, кого хочет». Словом, несла всякую ахинею.

Ее даже подвергли медицинской экспертизе, но признали абсолютно нормальной.

Хотели приехать ее родители. Им разрешили даже с адвокатами. Но девчонка заявила, что не желает их видеть, ненавидит и, если они приедут, она покончит с собой.

Да, так вот этот Леруа. Мы много с ним беседовали, он интересовался всякими техническими подробностями — какие, например, приемы самбо применяли. Когда прощались, сказал:

— До свидания, друг, может, еще встретимся, желательно в другой обстановке (смеется). Что тебе сказать? У вас одно, у нас другое, по-разному мы к одним и тем же вещам и делам относимся. Но хочу, чтоб знал: таких, как ты, я всегда буду уважать. Тебе от этого толку мало, потому что я немногого стою, и уважение такого человека, как я, — не велик подарок. Зато, скажу тебе по секрету, я никого никогда в жизни не уважал, нет вокруг меня таких, не встречал, что поделаешь. А вот тебя — уважаю. Ты человек! И ребята твои тоже. Будь здоров.

Он уехал. И уж не знаю, где теперь и что делает…

На следующий день после всей этой истории, когда я лежал в госпитале (как раз только что ушли Coco и его мать), прилетела Лена.

Она не плакала, не распускала нюни.

Вошла деловитая, нахмуренная, с какими-то банками с компотом (наверное, условный рефлекс: раз в больницу — значит, тащи компот).

Подошла к постели.

— Какая рука? — спрашивает.

Я здоровую руку выпростал из-под одеяла, она к ней прижалась щекой, да так сильно… Долго-долго сидела неподвижно.

— Ну и черт с ней, — говорит неожиданно, — главное, что жив, правда?

— То есть как это черт с ней? — спрашиваю. — Это с кем черт? С моей рукой? Легко бросаешься. Она мне еще пригодится. Через месяц все пройдет.

— Конечно, — говорит, — это я так, к слову. Вадим просил, чтобы ты долго не задерживался. У него какие-то важные дела к тебе.

— Какие?

— Не знаю, не говорит. Сказал: «Папе расскажу». Я спросила: «А мне?» — «Ты мама», — отвечает. И знаешь, таким тоном, будто говорит: «Ты еще маленькая». Как тебе это нравится!

— Ну что ж, правильно: у нас, мужчин, знаешь, свои дела. Вы, женщины, в них ничего не понимаете, — эдак свысока цежу.

Лена возмущается:

— Вадим — мужчина? Соплячок!

— Ну ладно, не ревнуй, — успокаиваю ее. — Если Вадим разрешит, посвятим тебя в тайну.

Тайна оказалась важнейшей, грандиозной, можно сказать. Вадим принял решение: он станет милиционером! К этому великому решению он пришел не сразу, не без колебаний и мучительных сомнений.

Пришел через полярника и космонавта, летчика и моряка, водолаза и шофера, кондуктора и хоккеиста, телевизионного мастера и ночного сторожа в детском саду, через водопроводчика и участкового врача… Словом, через всех, с кем сталкивала его не очень-то долгая жизнь и иллюстрации в книжках, которые я ему читал.

Но теперь выбор был сделан окончательно и бесповоротно: он станет милиционером!

Если возможно, то конным. Если нет, то хоть «мотоциклетным». Милиционером он, судя по всему, намерен стать очень хорошим. Во всяком случае, когда он тщательно ощупывал и осматривал мой новенький орден, то пообещал: «У меня тоже такие будут, много, как у дяди». Выяснилось, что «дядя» — это мой генерал, который заезжал за Леной, когда они летели ко мне.

Ну что ж, Вадим, в добрый путь.

Когда вышел из госпиталя, мы поехали с Леной в санаторий. На юг. Купаться, в общем-то, было уже поздновато, хотя я бодро окунался по утрам.

Так что плавали в закрытом бассейне.

По вечерам сидели на балконе, смотрели на море. Оно и осенью красиво. Особенно если светит луна. Хотел сказать, что море все в серебристой чешуе, потом подумал: до чего избитое сравнение, но лучше все равно не скажешь. Действительно, будто гигантская серебристая рыба перед тобой плещется. Вдали мигают огни пароходов. Зажигается и гаснет маяк у входа в бухту.

Высоко-высоко проплывает, перемигиваясь сам с собой красными огоньками, самолет. Лети, лети спокойно, мы тебя в обиду не дадим…

Мы с Леной строим планы на будущее.

Дают новую двухкомнатную квартиру. Лена с энтузиазмом планирует расстановку (несуществующей) мебели, оформление стен, окон, а главное, немыслимые удобства и красоту кухни (которой тоже пока нет).

— Может быть, теперь, — замечаю я безразлично, — окончательно посвятишь себя дому?

— Домостроевец, — мгновенно парирует она. — Еще бы! Теперь с твоим старшелейтенантским огромным, а не скромным лейтенантским жалованьем я могу ничего не зарабатывать…

— Бери работу на дом, — вставляю я.

— Поразительно, до чего вы, мужчины, ничего не понимаете в жизни, — продолжает Лена, не обратив внимания на мою реплику. — Тебе, надеюсь, известно, что у тебя есть сын по имени Вадим Алексеевич, который, представь себе, растет? А соответственно растут и расходы на него. Не сегодня-завтра он пойдет в школу.

— Ну уж, не сегодня-завтра…

— Да, да, не заметишь, как время пролетит!

Наш вялый спор продолжается еще некоторое время. Но какой может быть спор под запах олеандров, туи и еще каких-то экзотических южных растений, о которых я не имею представления!

Я думаю о своих товарищах, о Коршунове, о Тверском, о Рунове, веселых моих товарищах, всегда готовых на шутку, на смех, на какое-нибудь интересное «мероприятие» — рыбалку, театр, турпоход, концерт, лыжную вылазку, баню…

О моих товарищах, с которыми столько соленого пота пролито на тренировках, столько чернил на лекциях…

Добрых товарищах.

Я вижу их в те секунды, в самолете, суровых, быстрых, твердых. Какая уж тут доброта в глазах! Лед.

Вспоминаю, как мы работали, — единый, точно слаженный механизм.

Я должен вам сказать, что я и мои товарищи, в общем-то, добрые и веселые. Мы все жизнерадостные, все оптимисты. Мрачных мизантропов, ворчливых, ревнивых, завистливых, желчных среди нас нет.

Но не обольщайтесь! Если потребуется, мы будем беспощадными, даже жестокими. Рука у нас не дрожит и сомнений не бывает, когда надо выполнять наши служебные обязанности.

Наши служебные обязанности — это бороться с особо опасными преступниками. А к таким жалости нет! Гуманность прекрасное чувство. Только не надо, чтобы гуманность к одним превращалась в безразличие, а то и жестокость к другим.

Когда мы жалеем преступника, мы перестаем жалеть его жертву. А вот это недопустимо.

…Мы хорошо тогда отдохнули. Я укрепил, как полагается говорить в таких случаях, свое здоровье, свои нервы (на которые и раньше никогда не жаловался).

Укрепление нервов мне пригодилось, как только я пришел на медкомиссию.

Не буду вам описывать этот печальный период моей жизни. Освидетельствования, переосвидетельствования, мои протесты, возмущенные рапорты, начальственные резолюции, беседы в кабинетах от непосредственного начальника до заместителя министра…

Ничего не помогло. Есть, оказывается, начальство поважнее любого министра. Это врачи. Их приговор обжалованию, к сожалению, не подлежит.

И потом есть еще совесть.

— Сходите в спортзал, пойдите в тир, Лунев, — сказал мне в конце концов генерал, — если посчитаете, что все осталось по-прежнему, что ранение вам не мешает, скажите. Обещаю вам: вернетесь в подразделение.

Я пошел в спортзал, пошел в тир.

Уж лучше бы мне туда не ходить! Одно дело, когда слова «Не пригоден к…» написаны в твоей медицинской карточке, совсем другое, когда ты убеждаешься в этом собственными глазами.

Ребята вначале помогали, а потом утешали как могли.

Но я и сам все понял.

Видите ли, можно быть очень здоровым, сильным, даже ловким мужчиной в обычной жизни. Но это не значит, что ты годишься в олимпийские чемпионы.

Можно очень неплохо владеть приемами самбо, стрелять, метать ножи. И задержать хулигана, даже грабителя, даже какого-нибудь подонка пострашней это тебе позволит. Но когда ты имеешь дело с преступниками особо опасными, так сказать бандитами-профессионалами, которые сами великолепно владеют и приемами рукопашного боя, и холодным и огнестрельным оружием, для которых человеческая жизнь абсолютно ничего не значит, а порой и своя собственная, — тогда уже ты не можешь быть просто мастером нашего дела. Ты должен быть супермастером, виртуозом, каким я был, теперь уже это не прозвучит хвастовством. Был.

А иначе ты не только ставишь под угрозу собственную жизнь, но и, что неизмеримо важней, жизнь тех, кого ты призван защищать.

Вот так. Я это понял. Я не в обиде.