Кир Булычев – Мир приключений, 1980 (№24) (страница 66)

Она бледна, но в глазах ее нет страха. Что за девчонки!

Теперь мы с Ру действуем спокойно и расчетливо, точно в соответствии с моим планом.

Ру берет на руки по-прежнему сохраняющего безмятежное спокойствие япончонка, прижимает к его голове пистолет. Ребенку это мешает, и он пытается своей крохотной рукой отвести тяжелое черное дуло. Не получается, и он покорно прекращает свои усилия. Удивительно воспитанные эти японские дети!

Я подхожу к стюардессе и говорю:

— Не волнуйтесь. Если будете выполнять наши указания, с вами ничего не случится. Скажите пилотам по-английски то, что вы видите, ничего больше, и скажите, чтобы немедленно открыли дверь, иначе погибнет ребенок, а мои товарищи начнут побоище в салоне. Предупредите, чтобы пилоты отвечали вам только по-английски. Действуйте.

Стюардесса кричит через дверь на сносном английском языке:

— Товарищ командир, самолет захватили бандиты! Главарь здесь у двери, требует, чтобы вы открыли. Рядом его сообщница. Она держит под угрозой пистолета ребенка. — Потом, помолчав, добавляет тихо: — Они убили Наташу…

И только тогда начинает плакать.

Проходит секунда, другая. Дверь открывается, и на пороге возникает плечистый парень в рубашке с закатанными рукавами. Лицо его непроницаемо. Взглядом он мгновенно охватывает всю картину: тело убитой стюардессы, Ру, держащую пистолет у виска япончока, меня с направленным на него оружием.

Мгновение он молчит, потом спрашивает на хорошем английском языке:

— Ваши требования?

— Вернитесь в кабину, — говорю, — садитесь на место. Всем сидеть ко мне спиной и не поворачиваться. Пистолеты выложите. Резких движений не делайте.

Он молча возвращается в кабину и садится на свое место — это второй пилот. Он что-то говорит по-русски своим товарищам. Те, не оборачиваясь, бросают в проход пистолеты. Я стою сзади у двери.

— Где мы находимся? — спрашиваю и приказываю: — Между собой и с землей говорить только по-английски. Первому, кто скажет слово по-русски, продырявлю затылок.

— Пролетели Иркутск, — говорит первый пилот, голос у него не дрожит.

— Поворачивайте на восток, — говорю. — Когда окажетесь за границей, скажу дальнейший маршрут. Предупредите пограничников, чтобы не валяли дурака. Самолет похищен. Дайте карту.

Летчик, не оборачиваясь, протягивает мне карту. Я смотрю и тут же спохватываюсь:

— Через Китай не лететь! Эти кретины не посчитаются, что самолет гражданский, — собьют. Летите через Индию на Цейлон. Там разберемся!

— Вы что, смеетесь? — первый пилот презрительно хмыкает. — Где возьмем горючее? Без дозаправки ничего не получится.

— Не валяйте дурака — от Москвы до Токио без заправки, а…

— Мы пролетели две трети пути. А вы хотите вернуться, да еще пролететь вдвое больше. Не верите — посмотрите на карте.

Я смотрю. Он прав. Никуда не денешься.

— Где ближайший аэродром, где вы можете приземлиться?

— Надо запросить.

— Сколько времени требуется на дозаправку?

— Не знаю. — Он пожимает плечами. — Они же не готовы.

— Радируйте, что мы садимся, чтобы все было готово. Полчаса стоим, ни минуты больше. И предупредите: при малейшей подозрительной возне самолет взлетит на воздух. Если они не знают, — добавляю, — объясните: в самолете полно детей. А стесняться мы не будем. И не вздумайте сами валять дурака — чтобы все радиопереговоры велись по-английски. И не пытайтесь мне объяснять, что на аэродроме не знают этого языка.

— О’кэй, — говорит.

Радист надевает наушники, колдует над своими кнопками и сообщает, что самолет захвачен воздушными пиратами (это мы — пираты), что никаких требований политического характера не предъявлено. Но приказано лететь курсом на Цейлон через Индию. Требуется дозаправка, через сорок минут самолет произведет посадку, чтобы все было готово. В случае неподчинения пираты угрожают взорвать самолет. Все.

— Новосибирск закрыт туманом, — сообщает мне летчик. — Можем сесть только в… — И он называет какой-то русский город.

Я делаю знак Ру проверить, как там в салоне, а сам внимательно продолжаю следить за пилотами.

— Имейте в виду, — говорю на всякий случай, — все время мои товарищи держат под прицелом не только салон целиком, но и какого-нибудь одного ребенка конкретно. Один неосторожный жест, и ребенок мертв. Запомните.

(В таких случаях надо все время держать людей в напряжении и угрожать им.)

Возвращается Ру все с тем же япончонком под мышкой. Он по-прежнему тих и безмолвен. Нет, на такое способны только японские дети, честное слово!

Ру говорит, что в салоне все спокойно. После волны паники, чьих-то стонов, истерик, детских криков все успокоились, находятся в состоянии прострации. Молчит даже мать того япончонка.

Утиный Нос и Белинда на своих постах. За них можно не беспокоиться. Спрашиваю, как «опекуны». Отвечает, что сидят, дрожат от страха, боятся пошевелиться.

Стюардессам Утиный Нос разрешил разнести пассажирам воду, лекарства из аптечки, водить детей в туалет.

За окном совсем темно.

Чувствую, как самолет повернул и летит в другом направлении. Начинается снижение.

— Аэродром плохой, — говорит пилот. — Сюда обычно «Илы» не садятся. Посадка будет не из легких.

— Посадка — ваше дело, — говорю, — мое — продырявить вас, если будете валять дурака, и взорвать эту коробку, если аэродромные власти чего-нибудь затеют. Предупредите их еще раз.

— Уже предупреждал, — ворчит пилот.

— Предупредите опять. Не помешает.

Он включает радио и передает мое предупреждение. Потом говорит:

— Начинаем посадку. Буду держать техническую связь с аэродромом. Прошу не мешать.

— Говорить только по-английски! — приказываю.

— Не мешайте, я сказал, — кричит, — посадка очень сложная!

Но с землей говорит по-английски. Говорит он все же не как англичанин, хуже, чем второй пилот. И наверное, на аэродроме тоже сидят не профессора Кембриджа. К тому же речь идет о специфических вещах. Поэтому, как я ни напрягаю внимание, мне далеко не все понятно. На всякий случай периодически повторяю свои угрозы.

Но они не слушают меня. Они заняты своим делом. Видимо, посадка действительно очень трудная. Аэродром, наверное, какой-нибудь запасной. Тем лучше. Вряд ли там предусмотрены такие же меры безопасности, как в крупных городах. Спокойней.

Наконец мы у земли. Я вижу, как навстречу с бешеной скоростью несутся сигнальные огни, освещенный самолетными прожекторами асфальт.

Самолет касается земли очень жестко. Стукаемся, слышен звон, что-то падает, на мгновение гаснет и вновь зажигается свет. Ревут двигатели. Мы мчимся по взлетной полосе. Потом долго катим по рулежной дорожке в какой-то дальний конец аэродрома.

Останавливаемся.

Летчики озабоченно что-то рассматривают на приборной доске. С беспокойством качают головами.

Глава VII. РАБОТА КАК РАБОТА

Я хорошо помню эту историю, случившуюся много лет назад. Впрочем, говорить «помню» неправильно. Эту историю я знаю по прочитанным очеркам и корреспонденциям в газетах тех лет.

В тот год в теплом синем небе над зелеными виноградниками, что раскинулись вблизи Еревана, пролетал самолет. Неожиданно самолет дернулся, завалился на крыло и стремительно понесся к земле.

Он упал в виноградники. Из поломанного самолета колхозники вытащили четырех человек. Один разбился насмерть, двое получили серьезные ушибы и переломы, один чудом остался невредим. И тем не менее он был весь в крови, избит, полузадушен, глубоко изрезан ножами.

Чьими? Тех троих.

В живых остался только он. Двух других вылечили, судили и расстреляли.

А Эдик Бахшинян, летчик Армянского отделения Гражданского воздушного флота, поправился и продолжал летать. Его наградили орденом Красного Знамени. Боевым орденом.

Трое преступников задумали бежать за границу; они долго и поразительно тщательно готовились к этому (вплоть до того, что один научился управлять самолетом), взлетели на воздушном такси и, напав втроем на летчика (один из преступников был мастером спорта по борьбе), потребовали перевезти их за границу.

Бахшинян отказался, но, увидев, что бандит садится за штурвал, согласился, а когда взял управление в свои руки, то направил самолет в землю, чтобы погибнуть вместе с преступниками. Они душили его, резали ножами, но так и не смогли оторвать рук от штурвала…

Тогда еще угон, похищение, уничтожение самолетов не стало поветрием. Эти преступления были единичными. Бессмысленный терроризм не коснулся воздушных трасс. И уж совсем далеко все это было от наших границ.

К сожалению, за последние годы были и у нас случаи нападения на самолеты.

Зачем?