Кир Булычев – Мир приключений, 1977 (№22) (страница 9)
Мальчик с тревогой поглядел на строгого лейтенанта и прижался к Семену, будто просил у него защиты.
— Вишь, как измучился, бедный… — Семен осторожно погладил мальчика по голове. — Видать, шибко напуганный. Ишь, жмется. Ласковый…
— Мать вот узнает, приласкает по голому месту… — заворчал вечно чем-нибудь недовольный и мрачный радист Тихонов. — Война, а они тут бегают…
— Мамку немцы сожгли в избе, — сказал мальчик и снова заплакал.
Лейтенант строго зыркнул на Тихонова, тот смущенно кашлянул и отвернулся. Семен знал, что у Тихонова в Ленинграде при бомбежке погибли мать и жена, догадался, как сейчас неловко Тихонову, и пожалел его.
Некоторое время все молчали. Немецкая батарея неожиданно прекратила огонь, и в наступившей тишине звонче залепетал родник, громче стали всхлипывания мальчика.
— Сирота, стало быть, — грустно подытожил Семен и спросил: — Что с ним делать-то станем, товарищ лейтенант?
— Пусть пока посидит здесь, в овраге, а на обратном пути возьмем с собой. Может, и попадет нам за это, да ведь куда его денешь теперь?
— Дяденька, я не останусь тут! Можно, я тоже с вами? Ну возьмите…
В голосе мальчика звучало такое отчаяние, в робком взгляде было столько мольбы, что лейтенант почувствовал, как к горлу подкатывает тугой ком, и судорожно сглотнул.
— Ладно, — выдавил он. Почесал затылок и уже решительно бросил: — Пошли!
Теперь лейтенант и радист ползли впереди, а Семей с мальчиком — за ними. Мальчик скоро устал, хотя и не подавал виду, но Семен заметил это и по его частому дыханию, и по взмокшему вихру. Этот вихор особенно растрогал Семена, он был таким аккуратным, будто парня корова лизнула. Опять вспомнилась деревня, теперь уже и свое босоногое детство, но Семен отогнал эти некстати нахлынувшие воспоминания. Сделав небольшую остановку, Семен заботливо наставлял мальчика:
— Ты не шибко пригибайся, и так не видно в траве-то. Ты на локтях да на коленках старайся, так малость полегче и побыстрее.
Однако сам же вскоре прижал мальчика к земле, заметив, что лейтенант и радист поползли осторожнее, с оглядкой. Они были уже метрах в тридцати-сорока от вершины кургана и, видимо, опасались, как бы не напороться на немцев.
Однако все обошлось благополучно; на вершине кургана никого не оказалось, вся она была исклевана снарядами и минами. В одной из воронок на скате, обращенном к немецкому переднему краю, и укрылись лейтенант Дроздов и матрос Тихонов, а Семен Никифоров с мальчиком притаились по эту сторону. Семену тут и полагалось быть: в случае выхода из строя рации он должен был флажным семафором передавать данные на эсминец. Семен показал мальчику этот эсминец: маленький, будто игрушечный силуэт, неподвижно застывший в зелено-голубой чаше залива. Погода стояла тихая, солнечная, видимость была хорошей, и на эсминце можно было различить фигурки людей и даже бортовой помер, выведенный белой краской по носовой части корпуса: 23.
Вынув из-за пазухи флажки и положив их под бок мальчику, Семен сказал:
— Лежи тут тихо, не высовывайся, — и осторожно пополз на вершину кургана. С нее хорошо был виден лежащий километрах в полутора лесок, в котором, наверное, и укрывалась немецкая батарея. К опушке леса жалась небольшая деревенька, от нее осталось всего три или четыре целых избы, остальные были разрушены пли сожжены, улицу обозначал лишь нестройный ряд печных труб, могильными крестами торчавших над закопченными фундаментами.
— Это наша Васильевка, — пояснил мальчик.
Семен и не слышал, как он подполз, и сердито зашипел:
— А ну марш назад! Я что тебе велел?
Мальчик отполз назад и притаился в траве.
Тихонов развертывал рацию. Пока он наладит связь с эсминцем, а лейтенант произведет все расчеты, пройдет минут десять. «Пожалуй, успею покормить мальчонку, а то ему на обратный путь силенок не хватит», — решил Семен и сполз с вершины кургана. Развязав мешок, достал хлеб, банку консервов, открыл ее и предложил мальчику:
— На-ка, перекуси.
По тому, как жадно мальчик набросился на еду, Семен догадался, что он голодает давно. «Много давать нельзя, а то как бы заворот кишок не случился», — подумал Семен и посоветовал:
— Ты не торопись, прожевывай хорошенько. Тебя как звать-то?
— Колькой. Васильев — фамилия. У нас в деревне почти все Васильевы; может, поэтому она так и называлась.
— Ну, а я, стало быть, Семен Никифоров. Лет-то тебе сколько?
— Тринадцать.
— Ишь ты! А на вид никак не дашь. Отощал ты, брат. Ну ничего, вот придем на эсминец — откормишься. У нас на корабле еда первоклассная. По военным временам, конечно. Погоди-ка…
Из воронки, где укрылись лейтенант Дроздов и радист, послышался треск и писк рации, и Тихонов доложил:
— Товарищ лейтенант, связь есть!
— Добро, — отозвался лейтенант. — Только вот батарею не вижу. Боюсь, что на карте она нанесена неточно, да и переместиться могла. А она, как назло, молчит. Ну-ка передай, чтобы попросили пехоту малость пошебуршить, авось откликнется батарея, тут мы ее и засечем поточнее.
Тихонов послал в эфир длинную очередь точек и тире. Прошло еще минут пять, и на нашей передовой зашевелились, на флангах закашляли пулеметы, и тут же из леска пыхнул дымок, над курганом прошелестел снаряд, а уж потом от леса докатился раскатистый звук, вслед за ним со стороны нашей передовой донесся глухой взрыв.
«Фугасными садит», — отметил про себя Семен и пополз к вершине кургана, чтобы быть поближе к Дроздову, на голосовую связь. Лейтенант, положив на колено планшетку, что-то высчитывал, потом, еще раз взглянув через бинокль на лес, стал передавать исходные данные для стрельбы.
Первый залп лег с перелетом. Никифоров догадался, что лейтенант положил этот залп с перелетом умышленно, потому что если бы случился недолет, то снаряды легли бы как раз на деревню.
— Меньше два! Правее десять! — крикнул лейтенант, и Тихонов повторил уже открытым текстом:
— «Тайфун», я — «Траверз». Меньше два, правее десять! Как меня поняли? Прием.
Видимо, его поняли, уже вторым залпом немецкая батарея была накрыта, и началось поражение на одном прицеле. Темп стрельбы был высокий, над лесом непрерывно стоял столб огня и дыма, взлетали вверх обломки деревьев и тяжелые комья земли. Один раз высоко в небо взметнулось колесо, должно быть от пушки, оно долго крутилось там, будто скатывалось по краю вспухавшей на горизонте темной тучи.
— Никифоров! — окликнул Семена лейтенант. — Забирай мальчишку и ползите к берегу, а то немцы, наверное, догадались, что где-то есть корректировочный пост, и могут сюда нагрянуть. Видишь, зашевелились?
Семен с Колькой поползли к морю.
НА КОРАБЛЕ
Море качалось, и спущенная с борта эсминца веревочная лестница, которую дядя Семен назвал штормтрапом, выскальзывала из Колькиных рук.
— Одной рукой за балясину хватайся, — подсказывал Семен.
Но Колька не сразу догадался, что балясина и есть деревянная поперечина на штормтрапе, и потому чуть не сорвался в воду, Тихонов едва успел удержать его и посоветовал Семену:
— Посади его на закорки, так способнее будет.
— Оно и верно. — Семен подхватил Кольку под мышки, посадил верхом на шею и наказал: — Держись крепче!
— Смотри-ка, Никифоров с трофеем явился, — сказал кто-то, снимая Кольку с плеч дяди Семена.
Когда Кольку поставили на палубу, он увидел перед собой только темно-синий китель и ряд блестящих пуговиц, потом редкую, кустами, но широкую, как лопата, бороду и над ней — веселые, совсем молодые глаза К этому времени на палубу выбрался дядя Семен, за ним — Дроздов и Тихонов, и лейтенант доложил:
— Товарищ командир, задание выполнено, вражеская батарея уничтожена. — И после паузы виновато добавил: — Вот еще мальчишка приблудился, пришлось взять. Мать у него немцы сожгли.
— Ясно. — Бородатый положил тяжелую ладонь на Колькино плечо и слегка пожал его. — Отдыхайте пока Вахтенный, отведите мальчика в лазарет.
— Разрешите, я сам? — попросил Семен Никифоров и взял Кольку за руку. — Я его нашел — значит, и буду за ним приглядывать.
— Добро, — согласился бородатый и резко бросил: — По местам стоять, с якоря сниматься!
И тотчас над палубой и внутри стального чрева корабля оглушительно зазвенело, закрякало, затрещало; из всех дверей и люков стали выскакивать люди, они разбегались кто куда, и дядя Семен затащил Кольку в узкий коридор, где было совсем тихо, и повел вдоль дверей, расположенных по борту, объясняя:
— Это коридор офицерских кают. Вот тут живет механик, а вон б той каюте командир бече-два — артиллерист, стало быть…
— А бородатый кто? — спросил Колька.
— Это командир всего корабля, самый главный над всеми. Зовут его Сергеем Георгиевичем, по фамилии Барабанщиков. А звание у него — капитан третьего ранга. Бороду он недавно стал носить, потому что лицо него обожженное, все в рубцах, бриться никак невозможно. А так он совсем не старый.
— И я заметил, что глаза у него молодые.
— Значит, приметливый ты… Ну вот и пришли. — Семен постучал в дверь, на которой висела табличка с надписью: «Лазарет».
Дверь открылась, и в проеме ее Колька увидел высокого мужчину в белом халате с пузырьком в руке, за ним сидел матрос с окровавленной рукой.
— Вот, приказано осмотреть, — доложил дядя Семен и кивнул на Кольку.
— Подождите немного, — сказал доктор и захлопнул дверь.
— Шиканова перевязывают, — сообщил Семен. — Его позавчера осколком по руке чиркнуло, чуть палец не оттяпало. А Сидоренку насмерть пришибло, ему в самое сердце попало, и ойкнуть не успел. Так-то, брат.