Кир Булычев – Мир приключений, 1977 (№22) (страница 113)
Немец действительно снова ткнул пальцем в зуб, еще раз произнес «пфф», провел ладонями по своему телу и опять засмеялся.
Шурочка звонко засмеялась вслед за ним, Евдокия Павловна совсем уж охотно улыбнулась. Немцу это понравилось, он смотрел на них весело и так и сидел, не собираясь уходить, продолжая улыбаться. Ему, видимо, было приятно, что они его поняли без слов, по жестам, и очень хотелось, чтоб и они порадовались его везению — ведь не его, а другого танкиста похоронили сегодня.
Однако Оля решила подавить свое неуместное сочувствие. Как и о чем говорить с этим неубитым немцем, захватчиком, врагом? Почему это они должны радоваться, что погиб не он? Шел бы уж допивать свое вино. Она все пыталась вспомнить подходящие немецкие слова, но они никак не вспоминались. А надо бы как-то выпроводить танкиста, иначе ведь хватятся его там, за столом, и пожалуют сюда все остальные пьяные «победители». В то же время грубить ему страшно, нужно как-нибудь мирно договориться.
И тут Оля вспомнила: ведь у нее есть учебник немецкого языка с кратким словарем на последних страницах. Сейчас он вместе с остальными книгами спрятан на чердаке. Девочка постаралась жестами объяснить танкисту, чтобы он выпустил ее из комнаты; она скоро вернется и тогда они поговорят.
— Дамальс вир мит ир заген, шпрехен…
Танкист понял и пропустил ее. Оля быстро вернулась с учебником. Немец протянул руку, и она, хоть и видела испуганные глаза матери, отдала ему книгу. Он открыл первые страницы, задержал взгляд на портрете, став сразу серьезным, недовольно спросил:
— Ленин?
Потом перелистал учебник до словаря, долго искал в нем что-то, не нашел и с досадой махнул рукой.
— Ихь бин гитлерюгенд. Ихь вюншен ннхт руссишен киндер шиссен. Абер андере зольдат… андере зольдат… — Он замолчал и о чем-то задумался. Возможно, он решил: девочка изучила немецкий настолько, что без труда поймет его родной язык.
А Оля никогда не слышала слова «гитлерюгенд», никак не могла вспомнить, что такое «вюншен» и «шиссен», и только догадывалась, что говорил он о русских детях и каком-то другом солдате.
— Зачем ты пришел? — растерянно спросила Шурочка. И танкист неожиданно понял русские слова, но по-своему.
Он кивнул назад, туда, где веселились его друзья, и неожиданно по-русски сообщил:
— Германия превыше всего! Германии нужен весь мир! Германия тоталь, тоталь…
Танкист снова открыл учебник. Нашел картинку, где нарисован пионер в галстуке, и спросил:
— Ду бист пионир?
Оля кивнула: да, она — пионерка. И хотела добавить: уже третий год, но ей помешал шепот Евдокии Павловны:
— Зачем ты признаешься?
Девочка словно онемела. Мама права: что-то она, Оля, делает неправильно. Зачем разговорилась с врагом? К чему нужно было хвастаться, что пионерка?! «Ах, дура! — выругала она себя. — Сама же читала в газетах, как гитлеровцы уничтожают коммунистов и комсомольцев!»
Гитлеровец спросил:
— Дайне фатер — куммунист?
— Найн, найн! — замотала девочка головой.
Однако гитлерюгенд, в ответ на улыбку и смех которого они тоже улыбались, за которого чуть не радовались, что он остался живым, этот юный немец, посланный в Россию «тотально» и обязанный выполнять все приказы фюрера, неожиданно преобразился. Танкист не поверил девочке; указывая пальцем на Олю, заговорил командирским тоном:
— Ду бист пионир! Дайн фатер — коммунист!
Оля услышала вскрик матери, увидела, как Шурочка забилась в угол, и почувствовала, как у нее самой похолодели руки и ноги.
Дальнейшую речь немца она поняла очень хорошо — почти все слова были знакомы.
— Наш райх, — словно диктовал он, — несет смерть всем коммунистам, всем красным. Они мешают Германии. Ты пионерка, красная, и тебе смерть! А за это, — он раскрыл учебник на той странице, где был портрет Ленина, — тоже смерть!
Немец бросил учебник и полез в карман своего черного комбинезона.
Евдокия Павловна схватила Шуру, бросила ее за свою спину. А Оля загородила собой мать.
— Меня! — закричала она. — Лучше убей меня!
Ее крик услышали в столовой. Оттуда донеслись звуки поспешных шагов. Немец выхватил из кармана пакетик в яркой обертке, бросил его Оле под ноги и выскочил из комнаты. За дверью он засмеялся, кому-то что-то сказал, и, видимо, немцы ушли обратно в столовую. Оля подняла красочный пакетик, развернула его и увидела… сломанную шоколадку.
Когда страх прошел, Евдокия Павловна и Оля попытались объяснить себе происшедшее, но так и не смогли.
— Спрячь, Оля, книжку, — приказала Евдокия Павловна, — лучше сожги ее. И не надейся в следующий раз, что так обойдется.
Сжигать учебник Оля отказалась. Лучше она спрячет его на прежнее место. Запихнув книгу за пазуху, девочка осторожно вышла из комнаты и поднялась на чердак. Ей неудержимо захотелось повидать дядю Матвея, посоветоваться с ним. А вдруг он близко? И она направилась в лес, к стогу.
По пути она почти уверила себя, что не мог он, как и все, оставить ее, маму и Шурочку одних, у немцев. Он должен быть тут, чтобы помочь им хотя бы советом…
Ниша в стоге осела, дяди Матвея не было. Оле хотелось плакать, но слез не было. Оля села на мерзлую солому и задумалась: почему она или мама надеются на чью-то защиту? Разве сами они не смогут бороться? Мама, конечно, не сможет. А она, Оля? Ведь дядя Матвей поверил в нее, даже поручение дал!
Оля решительно встала, еще раз огляделась и направилась к дому. Но, вспомнив о «продовольственном складе», остановилась. Может, взять мяса, гуся или курицу? А где варить? Фашисты отберут. И еще про склад догадаются. Нет уж, придется потерпеть, посидеть на картошке с молоком…
Вечером за стеной опять вкусно ели, много пили, горланили песни. II снова спор: через три или через семь дней они возьмут Москву и будет ли Россия еще воевать, если немцы захватят столицу? И конечно же, произносили тосты за победу великой Германии, за скорое возвращение домой.
Когда Оля выходила доить козу, танкисты уже готовились к ночлегу. Надували резиновые матрасы, делили места в столовой и пустой зале. Но не успела девочка подоить козу, как услышала какие-то странные звуки. Над головой беспрерывно что-то гудело, свистело, жужжало. «Летят снаряды, — сообразила девочка, — но почему так часто и так много? Сколько же пушек стреляет и где их столько могло разместиться?»
Оля бросила козу и подойник, кинулась к своим. Каждую секунду раздавались взрывы, совсем рядом, сотрясая весь дом. Она было ринулась из кухни в комнатушку, но остановилась, пораженная удивительным зрелищем: «покорители» России падали на пол, прятались под широкую лавку, под стол.
— Мари Ванна! Катюша! — бормотали они.
Оля поняла, что так гитлеровцы называли какое-то новое страшное оружие, уже им знакомое. С удовлетворением наблюдая, в какой ужас привела «катюша» «победителей», Оля подумала: «Пусть и нас убьет, зато и от них всех останется мокрое место!»
Но снаряды не попадали в затерявшийся лесной домик. Они разрывались в деревне, где стояли немецкие пушки и танки…
Через три дня танки были отремонтированы. Вечером, как и накануне, немцы были пьяны. Пучеглазый «доктор», который умел «руки вжик и ноги вжик», ввалился в маленькую комнатку, развернул большую карту и хвастливо заявил:
— Каменка! Крюково! Вир наступать!
Еще до рассвета гитлеровцы двинулись в сторону Каменки.
— Пойди, дочка, посмотри, не горим ли мы? — сказала Евдокия Павловна, когда гудение моторов отдалилось.
Оля обежала вокруг дома. Огня нигде не было. Видно, фашистам было не до них. Танки выбирались на шоссе.
Вот когда нужна ракетница! Девочка кинулась в сарай, выхватила из-под половицы пистолет, зарядила его желтой ракетой, просунула руку в маленькое оконце. Дядя Матвей учил стрелять вверх и вперед, чтобы ракета опередила движущуюся цель. Она так и сделала.
Вместо обычного выстрела Оля услышала громкий хлопок, похожий на хлопок елочной игрушки, и долгое резкое шипение.
Почти тотчас вспыхнул маленький золотой огонек, разраставшийся по мере того, как он дугой летел вперед и выше. На мгновение он повис в мутном предрассветном небе, осветив верхушки заснеженных деревьев, потом медленно и отвесно стал опускаться вниз, нехотя угасая.
Оля спрятала ракетницу, вернулась на террасу и стала ждать. Ждала долго, терпеливо. Но танки успели скрыться за поворотом, а ни самолетов, ни орудийных залпов девочка не увидела и не услышала. Что же это? Ведь именно о таких мерах говорил дядя Матвей, как представляла себе Оля. Значит, не заметили ее сигнала, потому и нет бомбардировщиков и пушек.
«Целехоньки придут в Каменку!» — чуть не заплакала она.
И тут раздался взрыв, а следом за ним пламя полыхнуло за лесом.
— Ура, Витя! — закричала Оля. — Это на твоей мине!
Оля не видела горевшего танка, зато разглядела двух черных танкистов, которые, утопая в снегу, пустились догонять уходящие машины. Третий танкист так и не появился на дороге. Очевидно, был убит.
Девочка бросилась к матери поделиться радостью.
Но только открыла рот, как раздался новый взрыв — наверное, перед самой Андреевкой.
— Второй, мама! — запрыгала Оля и захлопала в ладоши. — Один горит вой там за поворотом, с террасы огонь видно. А это подорвался другой. На Витиной мине, мама!
Позже они узнали: дальше Каменки не прошел ни один танк. И ни один не вернулся обратно. Долго еще потом в Каменке под Крюковом оставалось кладбище, вызывавшее радостные улыбки на лицах люден, — кладбище танков с белыми крестами на черной броне.