Кир Булычев – Мир приключений, 1977 (№22) (страница 105)

Трижды перечитала она письмо, пока ехала в троллейбусе. А в клинике все-таки переложила в карман халата, словно это помогло бы угадать, кто его автор.

День был хлопотным. И конверт без обратного адреса пролежал в кармане до вечера.

Домой Ольга Николаевна не спешила. Там ребята и Анатолий не дадут сосредоточиться. А ей нужно вспомнить. Обязательно, и до мельчайших подробностей. Все, что было больше тридцати лет назад. Долго, очень долго ходила она от двери к окну или сидела за столом в запертом кабинете. Но вспоминалось почему-то не то, что нужно, а совсем недавнее.

В последний раз приезжала она в Крюково не осенью в день смерти отца, а весной — в День Победы. Не на могилу, а в школу. Не в ту, деревянную, одноэтажную, с печным отоплением, где училась сама, а в новую, четырехэтажную, с громадными окнами, с батареями парового отопления, с просторными классами и коридорами, украшенными цветами, скульптурами, портретами и картинами, с богатыми кабинетами физики, химии, астрономии, литературы, истории… В годы ее учения ничего похожего здесь не было.

А приехала Хлебникова в школу вот почему.

Однажды возвращались они с мужем с кладбища и встретили на автобусной остановке старую учительницу Клавдию Сергеевну. Клавдия Сергеевна так обрадовалась, словно родную дочь после долгой разлуки увидела. Даже всплакнула.

— Оленька, что ж вы нас забыли? — упрекнула она, обращаясь почему-то на «вы». — А у меня ваша школьная фотография есть. Вы там сидите за столом в пионерской комнате и смотрите, как одноклассники в шашки играют. Маленькая совсем, косички в стороны торчат, а взгляд такой умный, сосредоточенный. Я не забыла — у меня вы всегда отвечали только на пятерки, а ведь немецкий язык никто не учил как следует. И по другим предметам впереди шли. Только поведение у вас отставало. Больно уж дерзкая и озорная была. Мальчишки ее боялись как огня, — повернулась Клавдия Сергеевна к Анатолию. — Представляете, она их просто-напросто била, если девчонку или слабого младшеклассника обидят. Родители этих мальчишек даже жаловаться на нее приходили. Ну, а мы на педсовете Оле за это тройку по поведению в дневник и маму с папой вызывали. Но не помогало, знаете! — улыбнулась учительница и вытерла мокрые глаза. — Так и не исправилась до самой войны. А теперь? — спросила она мужа своей бывшей ученицы.

— Еще хуже, — рассмеялся Анатолий. — Ведь Оля в сорок третьем в медицинский поступила. А тогда, помимо врачебных знаний, прививали и те, которые пригодились бы на случай самообороны. Их ведь на фронт могли направить. Так Оля по рукопашному бою пятерку имела! Представляете, каково мне? Ей же не пришлось на фронте быть, а знания и умение куда-то надо девать. Вот мне и достается!

Все развеселились, расставаться не хотелось. Клавдия Сергеевна пригласила в свой старый дом с маленькой застекленной террасой (как хорошо его помнила Ольга Николаевна!), угостила чаем с домашним вареньем и пирожками, показала фотографию девчушки с торчащими косичками и «умным» взглядом.

Хлебникова обрадовалась, услышав, что ее учительница удостоена звания «заслуженной», и огорчилась, узнав, что, несмотря на преклонный возраст, она не переехала в новый, многоэтажный, со всеми удобствами и горячей водой дом.

— Не хочу, — убежденно сказала Клавдия Сергеевна. — Во-первых, в этой «халупе» вся моя жизнь прошла. Во-вторых, сносу она не подлежит, потому как намечена экспонатом в будущем этнографическом музее недавнего нашего прошлого. А без хозяйки кто такой экспонат сбережет? — запальчиво спросила учительница и вдруг потребовала: — Оля, вы должны выполнить одно мое поручение!

Хлебникова удивилась: какое? Живет сейчас далеко от Крюкова и, пожалуй, не справится, не знает нынешних обстоятельств здешней жизни. Но задания классной руководительницы (правда, давно уже «бывшей») она привыкла выполнять. И неуверенно произнесла:

— Любое ваше поручение выполню, если сумею. — Потом с укоризной добавила: — Что это вы, Клавдия Сергеевна, меня на «вы» называете? Я ведь ваша ученица, а вы навсегда моя первая учительница!

— Сумеете, Оленька, сумеете, — заверила старушка, продолжая, однако, обращаться к ней на «вы». — Это очень просто. У нас, знаете, есть такая традиция: мальчишки и девчонки при вступлении в пионеры или комсомол дают торжественную клятву у братской могилы. Как вам объяснить? — замялась она. — Понимаете, ребята как раз в том возрасте, в каком были вы, когда погибли те, кто здесь похоронен. Вы же их живыми видели, лица, наверное, помните. Вот и расскажите! Поймите, это очень нужно! Потому что наши герои в глазах и памяти новых поколений должны оставаться живыми… — Тут Клавдия Сергеевна прервала свою речь.

Наступило молчание.

Та братская могила, о которой говорит учительница, у самого перрона станции Крюково. Каждый раз, приезжая сюда, Ольга Николаевна заходит в сквер, разбитый вокруг могилы, смотрит на кусты пышной сирени и акации, на свежие венки и клумбы с цветами. Свято берегут люди память о защитниках Москвы, останется она навеки.

Над братской могилой памятник: на высоком гранитном постаменте стоит воин. Склонив непокрытую голову, он крепко сжал автомат и стиснул зубы. Солдат горюет о гибели друзей и полон решимости отомстить за них. Пятого декабря 1941 года под Москвой началось его мщение, кончилось девятого мая 1945 года в логове врага. Прошли долгие, тяжкие годы. Но он отомстил!

На гранитном постаменте не выбито ни одной фамилии погибших. Они бы просто не уместились даже на всех четырех гранях. Героев, отдавших жизнь за то, чтобы гитлеровцы ни на шаг не продвинулись дальше к Москве, только здесь было более трехсот…

Не знает Хлебникова, кто из тех, кого она видела и всегда помнит, лежит именно в этой могиле. Не сумеет она передать школьникам их живой образ…

— Я не справлюсь с вашим поручением, Клавдия Сергеевна, — с горечью сказала она и поднялась из-за стола. — Простите.

Учительница отозвалась не сразу. Конечно, она понимает: врачу, да еще заведующей отделением клиники, трудно найти время для разговора с ее новыми учениками.

— Жаль, Ольга Николаевна, очень жаль! Ваш рассказ можно было бы записать для нашего школьного музея «Боевой славы».

— Музей? — переспросила Ольга Николаевна. У нее возникла мысль: может, «красные следопыты» отыскали какие-нибудь документы, фотографии или письма — словом, то, чего до сих пор не знает никто из оставшихся в живых солдат саперного взвода? Может, что-нибудь о Денисове, Васе или Амиране? — Что же есть в вашем музее? — Гостья снова опустилась на стул.

— Пока немного. Не все еще известно, большинство имен так и не выяснено. Но есть кое-какие фотографии, два партийных билета, ордена, медали.

— Идемте! — вскочила Ольга Николаевна. — Идемте в ваш музей!

— Это далеко, — предупредила Клавдия Сергеевна, но тотчас поднялась, обрадованно засуетилась, отыскивая запасной ключ от комнаты школьного музея. — Там уж никого нет, — объясняла она. — Да я сама все расскажу. Может, и правда про кого из знакомых узнаете…

Действительно, среди собранных школьниками документов нашелся один, относящийся к саперному взводу лейтенанта Денисова. Это была копия с фамилиями бойцов, представленных к наградам. И больше ничего ни о ком. Ни фотографий, ни комсомольских билетов, ни орденов, ни медалей…

— Клавдия Сергеевна! — Хлебникова взволнованно сжала руку учительницы. — Я привезу фотографии тех, кого видела после войны, с кем переписываюсь.

— Конечно, Оленька, привези! Большое дело сделаешь! — тихо ответила старушка, впервые обратившись к Ольге Николаевне на «ты».

…Хлебникова долго готовилась к встрече с ребятами. Собирала письма, фотографии, вспоминала то, о чем теперь уже не могла не рассказать…

Прощаясь с нею, школьники прикололи к ее костюму значок с надписью «Красный следопыт». Давно это было, а она и по сей день гордится значком, хранит в «главном ящике» своего стола.

Так кто же автор загадочного письма, целых тридцать лет считавшийся погибшим и оказавшийся живым? Кто он?

ТАЙНА

Командир саперного взвода лейтенант Денисов выбирал место, где можно расположиться, не привлекая внимания фашистских летчиков. Еще в Жилине — небольшой деревне, рассеченной короткой дорогой, соединяющей Пятницкое и Ленинградское шоссе, — старик в мохнатой ушанке, с чисто выбритыми щеками и подбородком растолковал:

— Пожалуй, только два таких места и есть поблизости. С неба их совсем не видно, сплошь лесом укрыты. Тут вот, версты полторы отсюда, — дом лесника Зотыча, — махнул он рукой в сторону от дороги. — А там, по пути к Крюкову, — тоже дом в лесу. — Старик повернулся в другую сторону. — Метров сто от шоссе, а все равно не видно его. Лосев — хозяин. Николай Иваныч. Грамотный мужик, в Москве на авиационном заводе работает. Есть, конечно, еще помещения. Вон за березовой рощицей — больница. С неба ту больницу небось как на ладони видать, в открытом, почитай, месте стоит. А насупротив ее — лагерь пионерский «Лукашино». Он-то, пожалуй, и в лесочке, да только нет в нем зимних помещений, окромя бани, ни один домик не отапливается. Баня, конечно, отменная, да ведь — баня!

— Спасибо, отец, за совет, — поблагодарил Денисов, уже решив, что дом Лосева ему подходит больше всего. — До свиданья.