Кир Булычев – Мир приключений, 1971 (№16) (страница 148)

Бутакову недавно исполнилось двадцать четыре. Полжизни носил он форменное платье: кадет, гардемарин, мичман, лейтенант. Черное море было купелью: отец-моряк брал сына в крейсерства. Балтика была практической школой: фрегаты, корвет, линейные корабли. Однако Черное и Балтика — лишь заводи Мирового океана. И теперь лейтенанта ждали гром и вихрь Атлантики, Индийского, потом — Великого или Тихого.

Алексей Бутаков рвался в дальние просторы. Но он не собирался командовать “Або”, а предполагал как можно лучше исполнять генеральные повеления капитана. Выходило иначе: ему, Бутакову, командовать генерально. В глубине души он все же надеялся, что господин Юнкер, отлежавшись в каюте, примет “бразды”.

Близость Копенгагена исцелила господина Юнкера. Капитан вышел на палубу приветливый, оживленный, нетерпеливо поглядывая на шпили и башни датской столицы. Едва якорь забрал, то есть зацепился за грунт, как командир велел спустить гичку и был таков.

Был он “таков” во все дни копенгагенской стоянки. Изволил поселиться в шикарной гостинице. Поразил бережливых датчан истинно барским размахом.

Собутыльников и партнеров хватало. Дым стоял коромыслом.

“Або” давно мог бы продолжить плавание, да капитан, видите ли, отговаривался каким-то неотложным делом. Бутаков с офицерами опасливо прикидывали, каково будет в дальнейшем: ведь кораблю надо запасаться водою и дровами в Портсмуте, в Кейптауне… А в Англии и на мысе Доброй Надежды тоже, поди, капитан — разудалая головушка — захочет потешиться вдосталь.

Увы, они не ошиблись. Так и повелось: команда несла нелегкую палубную службу, а командир “облегчал” корабельный денежный сундук.

Впрочем, моряки “Або” еще не догадывались, какие беды караулят их в Индийском океане.

Не буду описывать Атлантику и переход экватора, этот праздник Нептуна, описанный бессчетно. И не стану рассказывать об утренних и вечерних зорях в тропических широтах: нужны не слова — оратории.

Перо бежит, обгоняя “Або”, обгоняя пассатный ветер, цепляясь о прибрежные камни Южной Африки. Альбатросы провожают от мыса Доброй Надежды, от порта Кейптаун…

В тот год (восемьсот сорок первый) пасха пришлась на конец марта и застала наших моряков в Индийском океане. Пять недель они уж не видели ни клочка суши.

Пропели “Христос воскресе” и разговелись солониной. Светлое воскресенье было последним светлым днем экипажа “Або”.

В тот же вечер внезапная духота стеснила грудь. За полночь ветер рвал паруса, обретая ураганную силу. Вдруг все как провалилось в мягкую пропасть сажи. Ее внезапно распарывали — ослепительные молнии. Гром не был слышен, он тонул в грохоте океана. Стеньги трещали и рушились. Голубоватые огоньки хищно метались по изорванным вантам. Корабль развил чудовищную скорость. Он мчался сквозь смерч, вместе со смерчем. Гибель настигала его гигантскими валами. Валы катились по верхней палубе, крушили надстройки, ломали кованые железные шлюпбалки, срывали люки и захлестывали жилую палубу, где уж было по пояс.

“Або” попал в ад.

“Нельзя заставлять исполнить невозможное”, — говорили древние римляне. Экипаж выполнил невозможное: сохранил корабль. Выполнил, должно быть, потому, что понуждения не было и в помине. Отчаяние либо отнимает, либо удесятеряет мужество.

В пятом часу развиднелось.

Сложное, но четкое сооружение, подчиненное законам точных наук, трехмачтовый военный парусный корабль теперь казался воплощением хаоса. Парусиновые лохмы полоскались по ветру; бегучий такелаж походил на сотни гордиевых узлов; такелаж стоячий обратился в обломки. Всё, куда ни глянь, было искорежено, перевернуто, громоздилось как попало.

Теперь нужны были двужильность, стиснутые зубы, способность действовать, когда досуха исчерпаны силы физические и силы душевные…

Только бы устоять, не дрогнуть…

Но вот один дрогнул, сник. Этот был первым. Первым после бога, как издавна величали моряки полновластных хозяев кораблей — капитанов. Господин Юнкер, любимчик светлейшего князя, бесстрашный картежник и лихой бражник, Андрей Логгиныч Юнкер, его высокоблагородие, капитан-лейтенант, эполеты с “висюльками”, удалился, замкнулся, сокрылся ото всех и от всего. Будто дал обет молчания, принял послух.

Не знаю, что он там делал, в своей щегольской каюте. Не сомневаюсь в одном: он знал, что наделал! Денежный сундук разевал пасть. Звон золота и серебра давно — в Петербурге и Копенгагене, в Портсмуте и Кейптауне — слился со звоном бокалов, а шорох бумажных купюр — с шорохом игральных карт.

В ближайшем порту, в роскошном Сингапуре, никто задаром не поможет “Або”. Хочешь новые стеньги? Плати, сударь. Хочешь ремонта? Тряси мошной, сударь. Хочешь свежих припасов? Раскошеливайся, сударь.

Очевидно, старший лейтенант имел крупное объяснение с капитан-лейтенантом. Очевидно, в кают-компании вынесли ему приговор. О нет, никакого плаща и кинжала. Молчаливое презрение.

Но можно было презирать негодяя. Нельзя было избавиться от саднящего чувства своей причастности к растрате казенных денег. Пусть невольной, пусть легкомысленной. Проклятые три тысячи! Этот господин Юнкер рассчитал дьявольски. Три тысячи вылетели в трубу, гулял “весь Кронштадт”, шампанское пенилось, как бурун, тосты взлетали, как сигнальные флаги. О, конечно, лейтенанты и мичманы возвратят деньги. Однако лишь в отечестве. А сейчас, а нынче… И вот это обидное, досадное, гнетущее, оскорбительное сознание своей причастности к тем бедствиям, которые обрушивает на матросов уже не стихия.

Живи в Сингапуре русский консул, смотришь — и пособил бы. Увы, император Николай Павлыч не держал дипломатов в далеком Сингапуре. А до первого русского порта, до Петропавловска, оставалось… Черт подери, “оставалось” как до Луны, как до звезд!

Может быть, Никобары? Богатые лесом Никобарские острова — притонувшая горная цепь от берегов Суматры к берегам Бирмы… Никобарские и Андаманские острова, где пальмы, бананы и жемчуг… Никогда русский флаг не показывался у Никобар. Увидеть земли, не виданные соотечественниками, — в этом есть нечто заманчивое, отрадное. Да только не при таких печальных обстоятельствах.

Прошу, читатель, поближе. Вот “Памятная книжка” Алексея Иваныча Бутакова.

Итак:

“25-го апреля противный ветер, не пустивший нас засветло на Нанковрийский рейд, принудил встать на якорь около входа, против острова Корморта. На другой день, рано утром, послали шлюпку для промера входа и обозначения его вехами, а после полудня, при тихом ветре, снялись и начали лавировать к якорному месту.

Миновав низменный, покрытый пальмами остров Трункутти, мы вскоре очутились на превосходнейшем рейде, образуемом островами Нанковри и Кормортой. Оба острова покрыты пышными мангровыми деревьями, тиком, железным деревом и проч.; между ними возвышаются обремененные плодами кокосовые пальмы и панданусы.

Местами, между лесом, проглядывают лужайки прелестнейшей зелени, а на чистом песке взморья выстроены на легких сваях хижины дикарей.

Вода гладка, как зеркало; каждый мыс казался корзинкою с цветами; вдали, в бухточках, видны челноки дикарей, которые сидят в них на корточках, и на одном челноке стройный дикарь бронзового цвета прицеливался острогою в рыбу.

Лавируя, мы подходили близко к берегам, и, по-видимому, приход наш значительно встревожил дикарей. В одном селении на Корморте все жители уселись в кружок и, как кажется, держали между собою совет, как поступать в отношении пришельцев…

Вечером, часов около пяти, мы стали на якорь; дикари приехали и решились взойти. Один из них, имевший лакированную палку красного дерева с серебряным набалдашником, подал мне запачканную бумагу, на которой было написано по-английски, что датский резидент на Никобарских островах, какой-то г. Розен, назначил предъявителя бумаги, никобарского жителя по имени Тетуй, старшиною деревни Малага на острове Корморта.

Тетуй высокого роста, крепкого сложения, сутуловат, с плоским дурным лицом и совершенно черными от жевания бетеля зубами: физиономия его выражала недоверчивость и скрытность. Он говорил несколько по-английски.

Через полчаса наехало к нам множество лодок, в том числе некоторые со старшинами других деревень, назначенными также г. Розеном и вооруженными палками своего сана, как и Тетуй. Дикари привезли нам бананов, ананасов, кокосовых орехов.

Мы пригласили их к себе в гости, потчевали их водкой, которую христианские миссионеры выучили их уважать, и мы скоро сделались совершенными приятелями…

На другое утро после нашего прихода, мы с Б.[29] съехали на берег, вооружившись для предосторожности пистолетами и взяв с собою запас ситцевых платков, ножей и разных безделиц для подарков диким. Мы входили в их шалаши, были везде встречаемы с радушием и угощаемы бананами, сахарным и кокосовым молоком.

Хижины их построены на взморье на легких сваях; они конусообразные, бамбуковые стропилы оплетены снаружи камышом. Пол настлан из тонких тиковых досок, а вход, куда надобно взлезть по бамбуковой лестнице, завешивается циновкою. Вместо окон проделаны небольшие отверстия, которые в случае нужды тоже закрываются; вообще внутри довольно темно.

На взморье, против середины деревни, воткнуты две огромные бамбуковые тростины и между ними — деревянный столб, на верху которого грубо вырезано человеческое лицо. Не знаю, кого должен был изображать этот идол.