Кир Булычев – Мир приключений, 1965 (№11) (страница 171)
— Если доктор Штрейт привезет мне все необходимое, я надеюсь добиться успеха к этому числу, — обещает Огинский.
А поздно вечером Огинский чуть слышно шепчется с Бурсовым, лежа на нарах в лагерном бараке.
— А откуда же узнал Сердюк, что мать у вас еврейка? — спрашивает его Бурсов.
— Мы ведь с ним земляки, и не только из одного города, но и с одной улицы, так что он мог это знать. А у Сердюка Крауз выпытал это побоями, конечно…
— Ах, какой вы добренький, Михаил Александрович! — возмущается Бурсов. — Еще и оправдание ему ищете. Если Фогт действительно в Майданек его отправит — будет это для него в самый раз.
— А Крауза, вы думаете, он тоже отошлет куда-нибудь?
— Непременно. И, может быть, действительно на фронт. Я не удивлюсь даже, если с Краузом произойдет “несчастный случай”. Он слишком много знает о Фогте, чтобы гауптштурмфюрер не мечтал о таком случае.
…Ночью они просыпаются от глухого взрыва.
— Что такое? — спрашивает Бурсов. — Опять партизаны?
— Едва ли, — отзывается Огинский. — Похоже, что подорвался кто-то на минном поле. Думается мне к тому же, что это сбылось ваше пророчество.
Утром действительно становится известно, что унтер-фельдфебель Крауз, будучи в нетрезвом виде, подорвался ночью на минном поле. Известие это мало кого удивило, ибо все знали, что Крауз любил выпить и частенько перебирал. А подорваться на мине тоже было не мудрено, так как вокруг лагеря все заминировано.
— Туда ему, собаке, и дорога, — облегченно вздыхают военнопленные.
Не особенно горюют о нем и немцы. Немало и им попортил он крови.
Капитан Фогт теперь почти все время торчит то в монтажном отделении минных мастерских, то у минного поля во время его обстрела. В такой обстановке Огинскому и Бурсову стоит большого труда передавать своим помощникам те вещества, которые необходимы для изготовления пластичной взрывчатки. Однако, несмотря на все эти затруднения, Огинский по ночам уже составляет ее смесь. А утром Азаров незаметно забирает приготовленную им тестообразную массу, легко поддающуюся усилиям рук, и надежно прячет ее в специально сооруженном тайнике. О местонахождении его знают лишь Огинский и Бурсов.
А Фогт все подстегивает Огинского и Бурсова. Он говорит теперь с ними только по-немецки, не употребляя больше того ломаного русского языка, которым так щеголял прежде. С лица его все эти дни почти не сходит озабоченное выражение.
Переменился и доктор Штрейт. Кажется даже, что он еще больше похудел.
— Торопитесь, торопитесь, господа, — то и дело приговаривает он, посматривая почему-то на часы. — До пятнадцатого осталось всего шесть дней.
Чтобы хоть немного успокоить его, а особенно Фогта, Огинский решает посоветоваться с Бурсовым.
— Надо бы создать каким-нибудь образом впечатление проблеска в наших экспериментах, — озабоченно произносит он.
— Я тоже подумываю уже об этом, — соглашается с ним Бурсов. — Есть одна идея. С помощью детонирующих шнуров мы выведем капсюли-детонаторы нескольких мин на поверхность минного поля и замаскируем их. При обстреле эти капсюли должны сработать от попадания в них не только осколков, но и комьев земли. Тогда создастся впечатление, что произошла наконец детонация некоторых мин при артиллерийском обстреле.
— Ну что ж, давайте попробуем, — соглашается Огинский.
В тот же день они пробуют осуществить этот трюк, и он им удается. После одного из залпов минометной батареи лейтенанта Менцеля, шесть зарытых в землю инженерных мин взрываются вдруг будто сами собой.
Капитан Фогт в восторге. Он одобрительно хлопает Огинского по плечу и снова переходит на русский язык:
— О, вы, я вижу, есть настоящий русский молодчина! Этот первый удача должен вас окрылять. Примите мой горячий поздравлений!
А лейтенант Азаров в это время получает задание от унтер-шарфюрера Шварценбаха, заменившего Крауза, произвести ремонт лагерных помещений. И в первую очередь лагерных ворот, сложенных из грубо отесанных камней, скрепленных бетоном. Они представляют собой две колонны, перекрытые в верхней части рельсами, на которых находится пулеметная площадка с навесом. У основания этой площадки к одному из рельсов прикреплен проволокой чугунный орел с широко распростертыми крыльями и свастикой в хищных когтях. С наружной стороны в колоннах ворот выкрошился цемент, образовав пустоты между неплотно прилегающими друг к другу камнями.
Новый помощник коменданта лагеря возмущенно тычет в них пальцем:
— Безобразие! Этот Крауз только пьянствовал и совсем не следил за порядком. Немедленно все замазать! Повторять не буду!
— Слушаюсь, господин унтер-офицер. Все будет сделано! Сам займусь этим, — заверяет его лейтенант Азаров. — Я ведь был до войны техником-строителем.
В его распоряжении находятся трое дневальных, но он поручает им лишь приготовить цементный раствор. Потом сам тщательно перемешивает его и с помощью двух старших лейтенантов подтаскивает к воротам лагеря.
— Ну все. Теперь я сам, — говорит он им и отправляет на другую работу.
А вечером, когда майор Огинский и подполковник Бурсов возвращаются в лагерь, он выбирает удобный момент и взволнованно докладывает Бурсову:
— В ваше отсутствие, товарищ подполковник, я отремонтировал ворота…
— Да уж я обратил внимание, что вы постарались подновить нашу тюрьму, — усмехается Бурсов, не понимая, зачем понадобилось Азарову докладывать ему об этом, да еще с таким волнением.
— Еще как постарался, — самодовольно улыбается Азаров, с трудом переводя дух. — Ведь такой случай представился!.. Я в ту дыру, что была в левой колонне ворот, замуровал пластичную взрывчатку. Она у меня в ящике под раствором цемента была припасена.
Теперь только понимает наконец Бурсов причину волнения Азарова. Случай действительно был редчайший, и лейтенант не мог им не воспользоваться.
— А как же мы теперь капсюли к ней прикрепим? — озабоченно спрашивает он.
— А их и не надо… Все уже там!
— То есть как это — там?
— Я ведь туда и взрыватель замедленного действия замуровал.
— Какой взрыватель? — возбужденно хватает Азарова за руку Бурсов.
— Немецкий, “Федер-504”. Тот, что заводится на двадцать одни сутки.
— И завели?..
— Ну конечно! Потом ведь нельзя уже было бы.
У Бурсова начинает кружиться голова. Кажется даже, что он не так понял лейтенанта. Получается ведь, что механизм взрывателя уже работает, и взрыв произойдет уже не в наиболее подходящее время, а только в зависимости от того, с каким делением установочного диска совмещен штифтик взрывателя.
Подполковник так потрясен всем этим, что не знает даже, что еще спросить у опрометчивого лейтенанта.
— Я знаю, вы меня порицаете, — тяжело дыша, продолжает Азаров. — Но ведь другого такого случая не представилось бы. А взрыватель я заранее запрятал в бурьяне у ворот. И капсюль тоже был ввернут.
— Ах, Азаров, Азаров!.. — только и может выговорить Бурсов.
— Но ведь я не наобум. Я рассчитал…
— Ну что… что вы могли рассчитать? — уже раздраженно спрашивает Бурсов. — Кто вообще мог что-нибудь рассчитать? Известно разве кому-нибудь, когда именно сложатся наиболее выгодные обстоятельства для осуществления наших замыслов?..
— Так ведь некогда уже выжидать. Всего шесть дней осталось. Я и установил взрыватель на час ночи с четырнадцатого на пятнадцатое. За это время либо мы должны успеть, либо…
— Ну ладно, что сделано, то сделано, — взяв наконец себя в руки, спокойно произносит Бурсов. — Идите к себе, а мы обсудим, как теперь быть.
Ночью он сообщает об этом Огинскому и Нефедову.
— А знаете, — взволнованно хватает Бурсова за руку Нефедов, — молодец этот Азаров! Теперь конец всем нашим сомнениям и раздумьям. Срок нашего побега уже назначен. Его теперь отмеряет часовой механизм замурованного Азаровым взрывателя. Нужно, значит, во что бы то ни стало успеть к этому сроку. В противном случае… Да вы и сами знаете, что будет в противном случае.
— Ну, тогда решено! В соответствии с этим сроком все теперь должно быть продумано и рассчитано до мельчайших подробностей вплоть до часа ночи пятнадцатого августа.
— Точность хода этого взрывателя плюс-минус один час, — уточняет Нефедов. — Он сработает, значит, в промежутке между двенадцатью и двумя часами ночи. В запасе у нас пять суток, думаю, этого должно хватить.
Утром, едва только Бурсов открывает глаза, Нефедов сразу же наклоняется к нему и шепчет возбужденно:
— А комендант наш, видно, не очень разбирается в людях. Нашел, кого старостой спецлагеря назначить! Просто не перестаю восхищаться Азаровым! Как он в такие минуты мог все предусмотреть? Ведь у ворот стоял эсэсовец и времени для размышлений было не так уж много. Ну, засунуть в дыру пластичное вэвэ — еще туда-сюда. А взрыватель? Он хоть и небольшой, но сразу же мог броситься в глаза. А потом нужно же еще рассчитать замедление и точно совместить все диски и штифтики.
Похоже, что Нефедов и не спал вовсе всю эту ночь, а размышлял над почти безумной храбростью лейтенанта Азарова.
— А я боюсь, что второпях он мог и не очень точно… — с тревогой замечает Бурсов.
Но Нефедов поспешно перебивает его:
— Нет-нет, этого вы не бойтесь! Голова у него работает с потрясающей трезвостью. Знаете, что он еще предусмотрел: день рождения Фогта!