Кир Булычев – Капуста без кочерыжки (страница 17)
— И что же?
— Потом меня бить стали, — закончил Погосян. Лекарство на буквы «у» и «ц» уже помогало. Царапины и ушибы исчезали с кожи.
— Дорогой Погосян, — вежливо сказал Минц, — ты не будешь любезен показать мне на полке, какую бутылочку ты брал и пил из нее капли?
— Какую сказал, из такой и пил, — ответил Погосян.
Но поднялся, кряхтя подошел к полке, взял с нее бутылочку и показал профессору.
— Эх, это я виноват! — сказал профессор. — Вкупе с отечественной системой образования. Плохо мы учимся в школе, ой как плохо! Признайся, на какую букву начинается слово «ожирение»?
— Ясно на какую, — обиделся недоверию Погосян, — на букву «а»!
— Вот именно. — Минц отобрал у Погосяна бутылочку с лекарством от болезней на букву «а». — Тебя мы вылечили от алкоголизма. Ты теперь никогда пить не захочешь.
— Ай, ай, ай! — завопил несчастный Погосян. — А как же презентации? А как же общественная деятельность?
Смерть в зеркале
Третье из неудачных изобретений Минца было связано со стариком Ложкиным, человеком вздорным и пожилым.
Хоть и не хотелось Ложкину идти к Минцу на поклон, ввиду того, что Минц был лицом еврейской национальности, почти чеченом, но склероз замучил. Старуха смеялась и издевалась, пенсионеры не брали в лото играть, да и сам старик чувствовал, что теряет хватку. А Ложкин занимался общественной и непримиримой политической деятельностью. Ему была нужна память.
Так он и заявил Минцу. Со всей прямотой.
Минц сказал:
— Любопытно. А вы не пробовали записную книжку завести?
— Пробовал, три раза в автобусе забывал, остальные разы дома или на скамейке.
— Значит, вам нужно такое напоминание, которое нельзя забыть?
— Ну хоть разовое! — взмолился Ложкин. — Чтобы я из дома когда ухожу, вспомнил, куда ухожу.
— Это можно сделать, — ответил Минц. — Я завтра к вам зайду.
Когда Минц назавтра зашел, Ложкин не сразу вспомнил, зачем это лицо к нему явилось, и сначала решил, что Минц пришел сдаваться. Минц напомнил, Ложкин смутился.
— Покажите, — попросил Лев Христофорович, — как вы покидаете квартиру?
— А просто, — ответил Ложкин. — Галоши надеваю, причесываюсь перед зеркалом…
— Всегда?
— А как же непричесанным на улицу выйдешь?
— Замечательно. На это я и рассчитывал. — Минц достал из кармана тюбик и тряпицу. Выжал из тюбика немного мази.
На голоса вышла Матрена Ложкина. Спросила, чего мужики расшумелись.
— Сейчас я сделаю для вашего супруга антисклерозник, — сказал Минц. — Но нам нужна ваша помощь. Это зеркало будет теперь работать по принципу записной книжки. Вечером или с утра, не важно когда, вы этому зеркалу будете сообщать, куда вашему супругу надо идти, с кем встречаться. А когда он будет перед зеркалом причесываться на предмет ухода из дома, лицо, к которому он идет, будет появляться в зеркале и сообщать… Впрочем, к чему лишние слова! Смотрите.
Минц смазал из тюбика большое зеркало и сказал:
— Сегодня Ложкин должен пойти в универмаг и купить носки.
— Зачем мне носки? — рассердился Ложкин.
— Это условность, — сообразила его жена. — Ты иди, иди к зеркалу, проверять будем. Ложкин подошел к зеркалу, автоматически вынул расческу и стал приводить в порядок редкую седую поросль. И тут же в зеркале возникло, как живое, изображение Ванды Казимировны, из универмага, которая сказала: «Ждем, ждем, паста „Сигнал“ уже приготовлена».
— Ясно? — спросил Минц.
Он спрятал тюбик и ушел. Два дня жизнь Ложкиных протекала спокойно. По сведениям, сообщенным Матреной, Ложкин стал другим человеком. Никуда без совета с зеркалом не выходил. Матрена лишь боялась, что мазь кончится, но Минц обещал, что мазь стойкая.
На третий день случилась беда.
Минц возвращался домой и увидел у подъезда «скорую помощь». Оказалось, она приехала к Ложкину. Старика вынесли из дома на носилках, при виде Минца он принялся ругаться, отчего Минц понял, что жизнь Ложкина вне опасности.
Профессор поднялся к Матрене Ложкиной. И первое, что он увидел, — из зеркала на него таращилось страшненькое изображение смерти с косой в руке.
— Кто? Почему? Откуда? — накинулся перепуганный Минц на Матрену.
— Сам ее и спрашивай! — гневно ответила Матрена.
Смерть в зеркале повторяла словно испорченная пластинка:
— Жду тебя в три, Николай Ложкин. Не забудь, Николай Ложкин!
Минц присмотрелся к смерти и крикнул:
— Сними маску, глупец!
Смерть послушно сняла маску. Под маской было молодое, прыщавое, розовое лицо Дашеньки Гофф, воспитательницы детского садика.
— Куда вы его ждете? — грозно спросил Минц.
— На репетицию детского утренника, — ответила Дашенька. — По мотивам сказок. Он у нас обещал консультантом быть.
— На репетицию его не ждите, — сказал Минц. — Если Ложкин пробился в больницу, его оттуда не выжить, пока он все лекарства не перепробует.
— Так это Дашка! — спохватилась Матрена. — А он-то решил, что его туда, наверх, к трем часам вызывают! Побегу в больницу, разъясню дураку.
АНТ СКАЛАНДИС, СЕРГЕЙ СИДОРОВ
МЫШУЙСКИЕ ХРОНИКИ
Антишапка
Михаил Шарыгин остановился перед входом в скромный деревянный храм, единственный в Мышуйске, выстроенный года два назад на народные деньги при известной поддержке спонсоров из области и даже из Москвы. Строили православную святыню руками не претендующих на зарплату солдатиков из спецчасти генерала Водоплюева, доски и бревна Жилохвостовский леспромхоз подкинул по бартеру, а всю церковную утварь — разумеется, тоже бесплатно — предоставила патриархия. Так что от спонсоров больше шума было нежели помощи, а народные же деньги, как всегда бывает, пропили, не без помощи этих самых спонсоров. Доподлинно известно, что, например, сибирский золотопромышленник Зубакин лично подарил городу Мышуйску две упаковки сусального золота для покрытия куполов, при том что всего таких упаковок истратили не менее сорока. А вот на банкете по поводу открытия и освящения храма в ресторане «Центральный» на улице Героев Мира (бывшей улице Героев Войны) Зубакин не только съел и выпил больше других, но и ухитрился потом перебить зеркала все до единого.
Однако же, несмотря на столь печальную (или, наоборот, веселую?) историю своего появления на свет, новая церковь, красовавшаяся аккурат напротив горкома, а ныне здания городской администрации, полюбилась мышуйцам, и батюшку, отца Евлампия, знал в округе едва ли не каждый.
Шарыгин как раз и шел побеседовать со святым отцом. Облегчить душу от всего навалившегося за последнее время. Вопросов-то много возникало. Допустим, почему родной Мышуйск иногда начинает казаться совсем не родным? Почему порою он, Шарыгин, забывает собственное детство, а порою — наоборот — ощущение, как в той песне: «…все, что было не со мной, помню»? Почему люди вокруг узнают Михаила как старого друга, а он их зачастую с трудом припоминает? Уж батюшка-то должен разъяснить, в чем тут дело. Кому же, как не ему, разбираться в душе человеческой? К врачам Михаилу пока не хотелось, а, например, глава администрации города Никодим Поросеночкин ничем Шарыгину не помог. Да и сосед по подъезду, признанный мышуйский философ, учитель биологии Твердомясов затруднился с ответом. Вся надежда оставалась на батюшку Евлампия.
Однако до священника дойти ему было в тот день не суждено.
— Мил человек! — окликнул Михаила нищий, стоявший на паперти с шапкой в протянутой руке. — Не откажи в помощи слепому.
Голос просящего звучал непривычно твердо, несколько даже грубовато и вместе с тем как бы иронично. Шарыгин не мог не остановиться. Посмотрел внимательно и сразу удивился как минимум двум вещам: хорошему, почти новому костюму на попрошайке и его поразительной опрятности, не соответствующей моменту. Ну кто ж в таком виде руку протягивает?.. Ба! Новое наблюдение озадачило еще больше — да в руке-то у человека дорогущая и практически не ношенная ондатровая ушанка. А в ней зеленеет один новехонький доллар и несколько мелких монет поблескивает. Наконец, глаза у «слепого» были живыми, ясными и даже улыбчивыми.
Вообще-то грех не подать такому чудаку, хотя бы для того, чтоб узнать о нем побольше. Шарыгин бросил в шапку рубль и поинтересовался:
— На храм, что ли, собираешь, приятель?
— He-а, — ответствовал тот и честно признался: — На новую шапку.
Последней совсем уж абсурдной репликой самозванный слепой окончательно покорил Михаила — любителя всяких парадоксов и загадок. Заинтригованный, Шарыгин спросил:
— А эта разве не новая?
— Ты не понял, мил человек, — улыбнулся псевдонищий. — Мое имя Прокофий Кулипин. Не слыхал? И эта шапка у меня неправильная получилась. Хочешь примерить? Тогда поймешь.
Шарыгин действительно не понимал ничего, однако от странного предложения не отказался, только недоуменно пожал плечами. И тогда его новый знакомый проворно ссыпал мелочь во внутренний карман, доллар аккуратно сложил пополам и отправил туда же, приговаривая себе под нос, что на пиво уже вполне хватит, а затем резким движением нахлобучил ушанку на голову Шарыгина.
В тот же миг все вокруг исчезло.
Нет, это совсем не походило на мгновенную потерю сознания и даже на внезапное ослепление. Все звуки по-прежнему слышались совершенно отчетливо, и пред очами осталась отнюдь не кромешная тьма, а некий желтовато-серый клубящийся туман во все стороны, насколько хватал глаз.