Кир Булычев – Искушение чародея (страница 71)
— Глупо, — сказал Домрачеев. — Это же еще жутче: такой кадавр, почти похожий на нас, но не совсем.
— Вы двое, да поймите же наконец! То, что с нами происходит… Ошибки — это неизбежность. Не бывает контакта без ошибок: различные знаковые системы, ценности… да все разное! Наша задача в том и состоит, чтобы с помощью ошибок выявить разницу между ими и нами — выявить и научиться воспринимать ее как должное.
— Так что, — уточнил Павлыш, — значит, мы с Домрачеевым прощены? Ну, за ту глупую шутку с перепутанными именами? Если уж ошибки неизбежны… Общей пользы для — а?
— Да! — подхватил Миша. — Эмма… э-э-э… Николаевна, будьте милосердны, дайте нам второй шанс!
— Никогда! До тех пор, пока вы называете меня по отчеству, это категорически исключено.
Она с видимым удовольствием посмотрела на их растерянные лица, усмехнулась краешком рта и ускорила шаг. Вергилий ждал у лифта, рядом с панорамным окном, из которого открывался вид на станцию.
За окном, под черным, усыпанным мелкими звездами небом, громоздилась кургузая туша корабля. В странных обводах, в шрамах на обшивке, в нечитаемых символах — во всем проглядывало нечто чуждое, пугающее. Враждебное.
— Кстати, — обратился Павлыш к вергилию, — я как доктор экспедиции, посольства, команды, экипажа должен поинтересоваться: что насчет скафандров? И каковы условия в вашем корабле? Они пригодны для жизни человека? К тому же, как я понимаю, нас ждет прыжок через нуль-пространство — он безвреден? А на Мазуне — там мы сможем ходить без скафандров? Где мы будем жить? Чем питаться?
Вергилий нацелил на Славу оба своих глаза, едва слышно клацнул чем-то, вздохнул.
— Особенности вашей жизнедеятельности, — сообщил ровным голосом, — безусловно, учтены. Прыжок не причинит вам вреда. Скафандры на корабле носить не придется: большую часть времени вы будете находиться в криованнах.
— А на Мазуне?
— Мазун изготовлен так, чтобы наиболее комфортным образом соответствовать запросам каждого дуэлянта, бойца, поединщинка, сражателя.
— Нет такого слова — «сражатель»… — Павлыш запнулся и обернулся к Домрачееву и Эмме. — «Дуэлянта»?! Нам что, предстоят гладиаторские бои?!
— Вам предстоит сойтись в поединке, сражении, битве, сечи с теми, кто подобен вам… но и отличается от вас. — Похоже, вергилию (а точнее, коробочке-переводчику у него на груди) было непросто подбирать нужные слова. — Победитель будет принят в Галактический центр и признан равноправным членом содружества.
— А проигравший?
— Проигравший не имеет значения, продолжения, бытия, — сказал вергилий. И добавил, кивнув на распахнувшиеся двери лифта: — Прошу. Вам пора на корабль, в криованны. Времени совсем мало.
Часть вторая
Поединок
Когда впервые зазвонил телефон, Павлыш стоял у окна и смотрел в сад, наблюдал за призраками. Как раз сегодня Слава закончил читать жильцам курсы оказания первой помощи и до вечера был свободен. Настроение было смутное и сплинное, он отправился к себе в комнату вздремнуть после обеда — так, на полчасика, — но прямо над его головой братья Урванцы затеяли ограбление поезда, и бой, судя по звукам, завязался нешуточный. Тогда Павлыш подошел к окну посмотреть, что за погода на дворе и не прогуляться ли ему до Пленки и обратно.
Это входило в его обязанности: раз в пару дней совершать обход территории. Каждый здесь занимался делом, пусть даже на первый взгляд совершенно бессысленным. Они сразу договорились, и Эмма только была за (редкий случай!) — им необходимо иметь какое-нибудь занятие. Чтобы не разлениться окончательно, чтобы не потерять сноровку и тонус.
В конце концов, им ведь ясно сказали — предстоит некий «поединок», некое «сражение». Черт его знает, какое именно, однако глупо было бы лежать на печи и надеяться на авось. Может, оно даже уже началось, может, в том и заключается проверка?..
Словом, все по мере сил и возможностей чем-нибудь да занимались. Выбор был не так уж велик, но все-таки. Академик изучал обстановку в Отеле: каждый предмет мебели и каждую картину, кастрюли, часы, ковры и зеркала. Светлана и Борис Урванцы — родители бандитствующих Эдгара и Коли — брали пробы земли, воды, растительных тканей, совали все это под микроскоп и, кажется, были в совершеннейшем восторге от увиденного. Эмма инвентаризировала всю ту барахолку, которая приехала в Отель благодаря усилиям академика. Домрачеев обнаружил в себе недюжинные способности к огородничеству и садоводству, так что большую часть времени проводил на заднем дворе Отеля.
Благодаря Мише группа была обеспечена свежими овощами и фруктами (по крайней мере, уточнял язвительный Павлыш, именно Домрачеев приносил их на кухню). Готовили по очереди, согласно составленному распорядку, хотя вскоре пришлось освободить от этих обязанностей Окуня — из банальной заботы о здоровье окружающих.
Каждый день после обеда читали лекции. Эмма — по теории лингвистики, Урванцы — об инопланетных формах жизни, академик Окунь — о том, как материальная культура отображает особенности мышления той или иной цивилизации. Домрачеев решил соригинальничать и потчевал всех сказками разных народов, а Павлыш — единственный из всех — сделал упор на знаниях практических и архиважных. Потому что сказочки сказочками, а случилось что — каждый должен уметь оказывать первую помощь.
Ученики ему попались толковые, схватывали на лету. Правда, кое-кто оказался излишне старательным, когда дело дошло до упражнений по искусственному дыханию. И хотя Эмма — в привычной своей манере — высказала сегодня Домрачееву все, что думает по этому поводу, Павлыш был мрачнее тучи. Что-то не давало ему покоя: то ли дурацкая улыбочка Мишки, то ли неожиданно пылкая отповедь Эммы.
Он продолжал думать о них — об улыбочке и отповеди, Мишке и Эмме — даже когда пытался заснуть. И если уж честно, то не Урванцы мешали ему, совсем не они; настоящий космонавт может заснуть под любой шум… если не думает обо всякой чепухе.
Тогда Павлыш поднялся, встал у окна и опять увидел призраков.
Все они время от времени видели призраков. Размытые силуэты, какие случаются на старых фото, — похищенные у вечности мгновения, движение, замершее навсегда. Они могли мелькнуть и исчезнуть, и ты сомневался, видел ли их вообще. Но бывало и по-другому: призраки появлялись и маячили долго, минуты две-три, — ты успевал даже позвать своих коллег или набросать на клочке бумаги очертания силуэтов.
— Вне всяких сомнений, — заявлял Окунь, — это некие формы жизни. Посмотрите, вот же конечности, и вот… а это больше похоже на щупальца или псевдоподии, но по сути… да-да, это все те же конечности. И вот — голова, а здесь, очевидно, на ней расположены органы чувств…
— А на этом рисунке, Федор Мелентьевич?
— А на этом — вот и вот, типичнейшее ракообразное, это ведь яснее ясного, Михаил! Борис, вы согласны?
Урванец-старший смотрел на эскизы, пожимал плечами:
— Не исключено. — Ему было под сорок, и Славе он напоминал крупного хищника, волка или леопарда. Помимо естественных наук, Борис Урванец занимался восточными единоборствами и по утрам как минимум час проводил в саду, замирая в разных гимнастических позах. Он хорошо разбирался в оружии, медицине и политике. Если бы Павлыш не знал, что кандидатуры членов экспедиции были предложены послами ГЦ, — решил бы, что Бориса направил сюда Комитет внешней безопасности. — Но главный вопрос, — продолжал Урванец, — все равно остается: что же это за жизнь такая и как они сюда попали.
— Аборигены?
— Ах, Эмма, это вряд ли! — вскидывался академик Окунь. — Очевидно ведь, что эта… местность — она создана специально для нас. Если даже не брать во внимание Отель, все остальное свидетельствует недвусмысленно, знаете ли. Состав воздуха, воды, почвы, растения в саду и огороде, продукты, которые ежедневно появляются в ретрансляторе.
— А что, если это предыдущие дуэлянты? — мрачно спрашивал Коля Урванец. — Проигравшие. И за это их развоплотили.
Эдгар смотрел на старшего брата с почти священным ужасом, кивал, охваченный восторгом. Вот это приключение! Расскажешь ребятам в школе — обзавидуются!
Урванец-старший переглядывался с Павлышем, вздыхал и переводил разговор на другое. Обоим было очевидно, что призраки останутся еще одной загадкой, чем-то, что пока выходит за пределы доступных человечеству знаний. Хотя мысль о дуэлянтах-неудачниках в последнее время тревожила Павлыша все чаще.
Если это правда — и если призраки по-прежнему способны мыслить и чувствовать, возможно, они пытаются как-то предупредить землян? Поэтому и стали появляться чаще.
Вот только как лишенные тела и голоса могут вообще коммуницировать с живыми?
Именно об этом снова и снова спрашивал себя Павлыш, когда за спиной у него зазвонил телефон.
Это был старинный аппарат — увесистая коробка на четырех бронзовых ножках, с цельнолитой черной трубкой на витом проводе. Ни к каким розеткам он не был присоединен, вообще не имел ни разъемов, ни рычажков, ни индикаторов, — ни-че-го. Академик Окунь в свое время дотошно его исследовал и вынес вердикт: «Имитация формы при абсолютном непонимании сути». После чего Павлыш уволок телефон к себе — в качестве пресс-папье. Иногда Слава снимал трубку и прикладывал к уху. Вслушивался в мертвую тишину, мечтал: вдруг когда-нибудь там раздастся голос мамы или бабушки…