Кир Булычев – Искушение чародея (страница 57)

Удалов смутился, заелозил руками по одеялу, забормотал что-то невразумительное, мол, ничего подобного, что вы!

— Подумали, подумали, — продолжал сладко улыбаться Игорь Михайлович. — И в самом деле, извините за каламбур, я к вам по делу! Вы же у нас начальник стройконторы? — Удалов молча кивнул. — Отличненько. Видите ли, какое у меня к вам дело, дорогой мой Корнелий Иванович. Я строю дом. Домик. Маленький такой, недалеко от Копенгагена. По случаю землицы достался небольшой кусочек, решил отстроиться, дерево посадить. А там глядишь, и сына рожу, — он снова дробно засмеялся. — Так вот… — потирая пухлые ручки, продолжал Игорь Михайлович. — У вас же есть обломки кирпича на стройке?

— Из битого кирпича вы вряд ли дом построите, — мрачно заметил Корнелий Иванович, а про себя подумал: — Какой неприятный тип!

— Вы совершенно правы, — делано умилился Игорь Михайлович. — Из обломков — ничего, но… но ведь, Корнелий Иванович, вы можете, — он присел на краешек кровати и перешел на шепот, — списать под битый и целый кирпич! А деньги — вам!

— Вы что мне предлагаете? — через боль приподнялся в постели Корнелий Иванович, решая, ему самому прогнать посетителя или позвать медсестру.

— Я предлагаю, чтобы вы оформили для меня целый кирпич под видом битого, а деньги взяли себе, — с совершенно невинным видом, будто речь шла о чем-то самом обыкновенном, пояснил посетитель.

Удалов даже задохнулся от его наглости, и вдруг почувствовал, что он хочет сделать для этого пусть и неприятного ему человека все, о чем он просит. Просто невозможно, до чего хочет помочь ему построить домик! Прямо счастливым делается при мысли, что поможет сейчас этому несимпатичному Игорю Михайловичу. Странное дело, человек неприятен, а помогать ему — приятно…

— Хорошо, — согласился Удалов и даже сам испугался собственного ответа. — Только кирпича пока нет, с завода не отгрузили.

— Нет, не стоит так торопиться с ответом, Корнелий Иванович, — снисходительно улыбнулся Игорь Михайлович. — Я же понимаю, что вам нужно подумать. Через неделю…

— Кирпич будет через две.

— Хорошо, через две недели я к вам зайду, и мы обсудим детали, — посетитель положил на край кровати пакет с апельсинами. — Это вам. Быстрее поправляйтесь. — И вышел.

Корнелий, не чувствуя боли, вскочил с кровати.

— Что я наделал?! Что теперь будет? Что делать? — Удалов метался по палате и вдруг остановился, озаренный новой мыслью. — Я знаю, к кому нужно идти, знаю! — Он стремительно бросился по коридору, как был — в полосатой больничной пижаме.

— Лев Христофорович, миленький, — Удалов кинулся к опасливо отодвинувшемуся от него Минцу. — Родненький, это я из больницы сбежал, не пугайтесь! — одной рукой болящий Удалов держался за бок, другой прижимал плечо, постоянно постанывал и покряхтывал. — Спасите, пожалуйста! Это же ужас какой-то! Я так больше не могу! А если кто потребует у меня миллион? Где я его возьму? Грабить пойду? Сделайте что-нибудь! А тут еще это… в больнице!

— Корнелий Иванович, ты успокойся и обстоятельно все расскажи, — посоветовал профессор. — Я ничего не понимаю…

— Я и сам ничего не понимаю, — Удалов схватился за голову, тут же охнул и потер плечо. — Прострелило меня тут, — пояснил он и тут же вернулся к наболевшей теме. — Выполняю все, о чем ни попросят. Это же ужас какой-то.

— Кто просит? — поинтересовался из угла комнаты не замеченный Удаловым Саша Грубин.

— Все… — простонал Удалов. — Кирпичи задержали, я ничего, разрешил. Стройка горит, но я разрешил! Какая-то девчонка просила собаку, я купил — за собственные деньги. Незнакомому ребенку. Дома все переделал, соседям, друзьям. Что ни попросят, все делаю. Но это стало последней каплей!

— Что стало последней каплей? — Лев Христофорович по-отечески приобнял вконец расстроенного Удалова за плечи, усадил в кресло, налил чаю.

— Пришел ко мне какой-то местный делец, кирпич захотел купить. Наш, со стройки! Продай, говорит, мне его под видом битого, а деньги себе в карман положи.

— А много денег предложил? — не удержался Грубин.

— Ах! — отмахнулся от Саши Корнелий. — Я согласился! Я… согласился! — он всхлипнул. — Спасите меня, люди добрые! Что же это происходит? Спасите меня, — и прошептал-прошипел: — Он же через две недели придет подробности оговаривать! Спасло только то, что кирпич еще не привезли с завода. А то я бы его прямо сейчас ему продал.

— То, что кирпич пока не продан, — хорошо, — философски заметил Саша. — А с чего все это началось?

— Не знаю, — убитым голосом ответил Удалов.

— А ты вспомни, — Минц долил Удалову чаю. — А мы обязательно разберемся.

— Разберитесь, родненькие, разберитесь. Лев Христофорович, — Удалов умоляюще прижал руки к груди. — Вы же голова, профессор. Придумайте, как меня спасти. Почему я вдруг таким безотказным стал?

— Да ты всегда такой был, Корнелий Иванович, — заметил Минц. — Все всегда пользуются твоей добротой.

— Все всегда пользуются моей добротой, — повторил Корнелий Иванович. — Все пользуются моей… Вспомнил! «Все пользуются моей добротой»! Вспомнил! Все началось одним утром…

И он рассказал, как пришел несколько дней назад на работу, вход в стройконтору был закрыт асфальтоукладочным катком. Грубин при этих словах как-то немного побледнел. А когда Удалов, ведомый твердой рукой Минца, не позволявшей ему упустить ни малейшей детали, дошел до непонятной грязно-розовой жвачки на катке, то и вообще побелел.

— На катке? Но этого не может быть! — Грубин умоляюще взглянул на Минца. — Просто не может быть! У меня же и образования нет! Но… Лев Христофорович, я, кажется, знаю, в чем здесь дело…

— Да? И в чем же? — поинтересовался Лев Христофорович.

— Я философский камень делал … — зажмурившись, выпалил Грубин.

— И как? — прищурился Минц.

— Как видите… Раны он не заживлял… Ну, я его в окно-то и выкинул, а там как раз каток ехал. Он его и переехал… — виновато засопел Грубин и тут же гордо вскинул голову: — Но ведь получилось! Получилось! Корнелий Иванович вдохнул пыль и сам стал этим… — он помахал перед носом пальцем, — этим… «Исполнителем»… камнем… Он же желания исполняет! Ему цены нет! Его надо беречь!

— Его, может, еще на опыты сдать надо… — взорвался Минц. — Ты понимаешь, что ты наделал?

— Не надо меня на опыты, — испугался Корнелий Иванович. — Просто сделайте меня, как раньше, а?

— Тихо! — одновременно приказали Саша и Минц. И Удалов послушно замолк.

— Я тебе говорил, что без образования в науке делать нечего? Говорил… что ж ты наделал? — укоризненно посмотрел на друга Минц. — Он желания исполняет собственными руками! Чужие желания — своими руками.

— Но ведь, Лев Христофорович, вы это сможете исправить?

— Смогу, — просто согласился Минц. — Смогу. А ты заодно посмотришь, как работают настоящие профессионалы. Корнелий Иванович, мне у вас кровь взять нужно. И хорошенько подумать…

Удалов молча протянул руку, отчаянно моргая глазами.

— Ох, боже мой. Говорите, Корнелий Иванович, говорите, — сообразил Минц. — Нужно быть осторожнее при вас, а то так что-нибудь брякнешь… идите домой, отоспитесь. Как только будет готово, я дам знать.

— Я завтра зайду, узнаю, как дела? — жалобно, с надеждой спросил Удалов.

— Да. Нет! Завтра у меня гости, — вспомнил Минц, — будет сам Орехов, артист, кумир женщин в возрасте от 18 до 100, мне будет некогда.

— А как же я? — позволил себе напомнить Удалов. — Кирпич же…

— Я знаю. Послезавтра приходите, оба, — решил Минц. — К этому времени все сделаю.

Через два дня гордый Минц продемонстрировал Удалову и Грубину маленькую пробирочку с голубоватой жидкостью.

— Здесь антидот, так сказать, — довольным голосом пояснил он.

— Что? — не понял Удалов. — Антидот? Из чего?

— Не из чего, а из кого! Из комара, — и Минц радостно захихикал. — Подумать только — из комара. Я перепробовал все. Человека — себя то есть. А что делать? Наука требует жертв. Собаку, кошку, рыбку, даже мух. Ни-че-го… И вдруг — смотрю, комар летает. Вот его, думаю, еще не пробовал. Кинулся ловить, Орехов сначала перепугался, думал, я умом тронулся. Пришлось объяснять — без подробностей, конечно, — что это для опыта. Проводил его и взялся за дело. И вот он — результат.

— Выжимка из комара? — уточнил Удалов.

— Не совсем, конечно, но мысль верная. Теперь это нужно выпить и дело в шляпе. Пейте! — он протянул Корнелию Ивановичу пробирку. — Не бойтесь, не ядовитая. Смелее!

Дрожащими руками Удалов поднес пробирку к губам и одним глотком опустошил.

— Ну… попросите у меня что-нибудь? — умоляюще поглядел он на Минца.

— А проползите-ка под столом, уважаемый Корнелий Иванович, — развязно предложил Грубин.

Удалов поддернул штаны, присогнул колени, а затем резко выпрямился.

— Да что вы себе позволяете?! Сами там ползите!

— Работает! Лев Христофорович, работает! — в восторге заорал Саша. — Вы — гений!

— Ну, я всегда это знал, — немного смущаясь, согласился Минц. — Я столько лет этому учился. Ну, любезный, теперь можете смело идти в контору и посылать вашего дельца куда подальше.

— Да, да. Теперь могу, — Удалов сиял, как начищенный самовар. — Спасибо вам, дорогой вы мой! Спасибо! Я пойду.

— Но если вдруг что, вы приходите, — Минц проводил гостя до двери.

— Если — что? — перепугался Корнелий Иванович.

— Ну, это просто образное выражение такое.