Кир Булычев – Искушение чародея (страница 41)

— Молодые люди, где ваши латы? — спокойно спрашивает старик. — Вам жить надоело?

Ага, «молодые люди». Приглядываюсь — и точно: в сторонке от девочки еще и паренек. Почти такой же, только без сумки, зато с заплечным мешком каким-то.

Ребята недоуменно переглянулись. Девочка хотела что-то сказать, но парень ее опередил:

— Нету лат. Ни лат, ни кольчуг, ни скафандров…

Он даже засмеялся. Девчонка, впрочем, глянула на него хмуро.

— Тебе весело, юноша? Значит, когда возьмут за одно место — терпи до конца, ни слова не произноси. Может, ты из таких героев, бывает. Но если нет — тем, кто с тобой по одному адресу, будет еще веселей.

Старик демонстративно постукивает пальцем сперва по желтой лате — он ее у меня, было дело, специально заказывал: «Чтоб как щит Давида, о шести лучах», остальные-то просто желтый лоскуток нашивали, даже сам я, — а потом по белой. Новой, недавно введенной, с надписью: фамилия, номер дома, улица.

Мальчишка явно ничего не понимает. Зато я теперь понимаю, что верить своим глазам все-таки было надо:

— Бросьте, Мускин. Они не здешние. Они из-за проволоки.

— Да, мы нездешние, — подтверждает девочка. Она, не отрываясь, смотрит на птицу, а рукой что-то нащупывает в своей сумочке.

— Жить надоело, — снова констатирует старик, покачав головой.

Между прочим, он глубоко прав: сейчас в гетто так просто не попасть. А уж средь бела дня такое разве сумасшедший может попробовать, которому совсем головы не жаль. И, конечно, надо быть слишком нездешним, чтобы совсем не знать про латы. В городе о них известно каждому, с самого начала.

— А мы через стену, — девочка на миг переводит взгляд в мою сторону — там, где у вас называется… — она помедлила, — между бывшей аптекой и, э-э, бывшим рабмолом.

М-да. Ну, мне еще жена говорила, что у меня все мысли по лицу читать можно, они там не написаны даже, а сороковым кеглем набраны (метранпаж была). А вот девчонка все же врет: от аптеки до Дома рабочей молодежи действительно тянется стена, но через нее так просто не перелезешь. Это одновременно как таракан ползти и как кузнечик скакать надо. Только потому там патрули днем почти не ходят.

Девочка (взгляд ее по-прежнему прикован к майне) вновь быстро косится на меня, раскрывает было рот, но ничего не говорит.

— Так, барышня, — Мускин вновь словно покатал языком это слово. — Что-то слишком многие сегодня интересуются моей птичкой. Рассказывай.

— Это очень необычная история, — говорит чужая девочка. — Видите ли, ваша птица нужна нам для…

И тут происходит нечто вовсе странное. Синяя округлая штуковина, верх которой слегка выступал над краем девочкиного кармана, вдруг сама собой выскакивает наружу. Это какой-то шарик размером поменьше бильярдного, на вид мягкий, даже пушистый — и вовсе уже не синий: он окрасился багрянцем, по которому густо искрятся белые звездочки. На тонких, как проволочки, ножках этот шарик быстро взбегает по одежде девочки и, дрожа, прижимается к ее щеке.

Девочка реагирует мгновенно:

— Пашка — барак, дверь, налево! — выкрикнула она приглушенным голосом. А сама метнулась направо.

С разгона взбегает прямо по стене. Я не шучу: именно по стене — шаг, и еще один шаг, а там даже ей уже надо падать, но, изогнувшись, в касание дотягивается до карниза, цепляется за него… Миг спустя она уже рыбкой проскальзывает в приоткрытое окно второго этажа.

Нас с Мускиным тоже как подбросило с места, потому что в гетто если уж человек бежит или прячется, то он, как правило, имеет основания. Но так, как мы теперь можем бегать, это смех один, причем даже не в сравнении с этой девочкой. В общем, просто шарахнулись к стенам, даже не пытаясь добежать до входа.

Секунду-другую ничего не происходило. А потом из-за угла соседней улицы показывается некто высокий, в черной кожанке, до скрипа затянутой ремнями. Городницкий это, замкоменданта. Гость он здесь довольно редкий и, пожалуй, не самый страшный, но… страшный, что там говорить. В руках у него блокнот, он смотрит в него, потом бросает взгляд вдоль улицы, видимо, сверяясь с каким-то списком, на минуту останавливается. Потом снова заглядывает в блокнот — и… уходит; за ним, черным, тянется хвостом серая свита.

По нам его взгляд скользнул, как по пустому месту. А за чужих ребятишек, конечно, зацепился бы.

Вот уже второй ворон за сегодня. И тоже пролетает, не навредив. Ох, до чего же плохо дело…

По ту сторону нашей улицы осторожно выглядывает из окна барака тот паренек, которого девочка назвала Пашкой. Саму ее я не вижу, но слышу, как она вдруг свободно зашевелилась почти у меня над головой, что-то, не таясь, сказала, — и почти сразу со второго этажа донесся удивленный голосок Сонечки: «Правда? А ты откуда знаешь?», чужая же девочка ответила ей: «А вот». Может, я напоследок мудрецом становлюсь, но отчего-то сразу понял: это они говорят о том, что опасности нет и почему это известно. А известно это становится при взгляде на тот шаровидный аппаратик. Или зверька, кто его разберет.

Мы с Мускиным наконец приходим в себя достаточно, чтобы переглянуться.

— Они и вправду сильно нездешние, — говорит он.

— А она не врет, — говорю я, — они действительно могли перебраться сюда возле домрабмола.

— …Поэтому в зоопарк и нужен второй, от одного-то птенчиков не будет! Алиса говорит, они половину космоса обыскали, но больше нигде нет. И вот как раз сегодня, когда ее папа опять в командировке, датчик — вот этот, правильно? — взял…

— Взял пеленг, — хмуро отвечает Алиса. Они с Сонечкой спустились вниз не раньше, чем успели хорошо познакомиться — ну, в одиннадцать-двенадцать лет это быстро, — и обо многом поговорить, это еще быстрее. Теперь Соня трещит без умолку, а ее новая подружка, наоборот, сделалась крайне неразговорчива и очень угрюма.

— Ага, взял его, но это оказалось со сдвигом не только «где», но и «куда». Птица всюду летит. Алиса говорит, что когда восемьдесят све… све-то-вых лет за четыре года пролетаешь, это само собой получается. А у них там есть особые машины, на которых можно ездить по времени, совсем так, как в книжке…

— Герберта Уэльса, — прерываю я ее. — Знаю, читал. Еще когда тебя, солнышко, и на свете не было. Вот только никогда не думал, — смотрю на Алису, — что на таких машинах разрешат кататься детям.

— Это совсем не машина… — начинает мальчишка.

— Да, это скорее место такое. Почти сразу за стеной. А нам с Пашкой никто ничего не разрешал, — признается девочка. — Но у нас появилась возможность — вот мы и… Пеленг же «слепой», мы даже не подумали, что здесь все окажется… так. Должны были вообще-то подумать. Промежуточная станция — апрель сорок второго, мы же это проходили! Вы нас извините, пожалуйста.

(В этот момент птица, склонив голову набок и взъерошив корону, обоими клювами произносит что-то отрывистое, шипяще-щелкающее, но явно состоящее из слов. Алиса — кажется, сама того не замечая, автоматически — коротко отвечает ей на том же языке. Птица чуть не падает с плеча Мускина.)

— Ничего, молодые люди, — медленно произносит старик, — тут найдется кто повиноватее вас. Вот что мне скажите. Значит, вы намерены взять мою птицу — предположим, я вам ее действительно отдам! — и сразу же… отправиться домой. Правильно?

— Мы так хотели, — Алиса смотрит в землю, кажется, чуть не плача. — Раньше.

— А-га… Ты, ты и птица.

— Там в переходной камере одноразовый запуск, скачок-возврат, и еще лимит по весу, — торопливо вмешивается Пашка. — То есть наш вес — и пять килограммов сверх этого.

— По пять килограммов на каждого! — голос Алисы тверд, глаза сухи. Высоко вздернув подбородок, она встречается взглядом сначала со стариком, потом со мной.

— А-га, — повторяет Мускин совсем равнодушным голосом. — Ну, вы, ребята, пока идите, поигра… — старик вовремя остановился, как видно, поняв, какую глупость сейчас чуть не сморозил, — расскажите друг другу что-нибудь. А мы тут немного обсудим.

Паренек было хотел воспротивиться, но Сонечка берет их обоих за руки, как старшая, и молча ведет в дом. Юрик все это время держался за край ее платья — ну и сейчас не отпускает, семенит следом.

— Вот вам Уэльс вспомнился, Горелик, — говорит Мускин, едва все четверо скрылись за дверью. — А мне кое-кто другой, француз какой-то, фамилия вроде «Бильярд», точно не скажу. В старом «Мире приключений», еще до, был рассказ. Там тоже двое детишек залезли в аппарат времени. И натворили таких дел, что вернулся только один, причем звали его Ромулом. «Где брат твой, Ромул?» и так далее. Это называется парадокс.

— У нас никаких парадоксов не будет, — качаю головой. — Поэтому они, наверно, так свободно все рассказывают. Давайте к делу.

При других обстоятельствах мы бы еще поудивлялись и понеповерили хоть немного, но теперь для этого не самое подходящее время. Его, времени, вообще негусто осталось.

— Давайте. Кого предложите? — старик смотрит на меня сочувственно. Ему легче: у него никого не осталось. А что я могу поделать, если Сонечка, хотя в ней сейчас только кожа да кости, все-таки не пять килограммов весит? Да и Юра маленький — тоже не пять…

Вот что я могу с этим поделать?!

— Вайнгаузовские близнецы.

— Могут не отдать родители.

— Отдадут. Не глупее нас. Ну а если нет — то и других детей немало. Причем таких, чтоб до пяти кило, среди них тоже хватает. Более чем.