Кир Булычев – Искатель. 1997. Выпуск №1 (страница 32)
— Нет! — закричала Люська. — Я не пойду. Вы обещали, что Егор тоже здесь будет.
— Девочка, — мягко произнес Кюхельбекер, — я же сказал — Егор обязательно присоединится к тебе. Как только мы его отыщем. А мы его обязательно отыщем. Но ждать нельзя, нельзя ждать. Отверстие появляется редко. Может быть, в следующий раз это случится через месяц.
Она скорее почувствовала его присутствие, хоть и не увидела.
Егор выбежал из тени. Он задел какую-то декорацию, облаком поднялась едкая пыль. Кюхельбекер зашелся в кашле. Первым опомнился Дантес.
— Нельзя! — рявкнул он. — Опасно! Не положено!
— Я никуда без него не пойду! — кричала Люська.
Кюхельбекер кашлял и махал рукой, пытаясь добиться внимания. Но никто на него даже не глядел.
Идиот начал плакать.
Девушка хотела увезти его, но откуда-то выскочил доктор Леонид Моисеевич. Почему Егор раньше не видел его? Доктор преградил путь инвалидной коляске.
— Подождите! — закричал он. — Мальчик тоже полетит?
Егор не знал в тот момент, куда должна полететь Люська. Почему-то он решил, что ее отправляют в другое место того же мира без времени.
Егор стоял, время бежало, доктор Леонид Моисеевич кричал, чтобы Егор шел к занавесу.
— Стойте! — закричал Кюхельбекер.
Он возвышался неподвижно, как статуя Командора. Он имел право приказывать.
— Людмила, — спросил он. — Ты помнишь, какую клятву ты дала?
— Да, но только если Егор будет со мною. — Люська стояла, расставив тонкие ноги, выпятив маленький круглый подбородок.
— Егор, — объявил Кюхельбекер, — мы выполняем волю императора. Люсю отправляют в прежний мир для того, чтобы она там выросла и стала императорской невестой. Тебя мы не нашли и потому были вынуждены отправить ее без тебя.
— Значит, дорога домой есть? И вы всегда это знали! — закричал Егор.
— Не перебивай. Люся уходит в ваш мир на шесть лет. Потом она вернется. Ты тоже можешь вернуться.
Ненормальный юноша заверещал.
— Сеанс заканчивается, — сказала Соня. — Сеанс заканчивается…
— Егор, — приказал Кюхельбекер. — Обними Людмилу. Быстро!
— Быстро! — повторил доктор. — Я не могу больше его удерживать…
Егор успел бросить взгляд в ту сторону и заметил, как Леонид Моисеевич отступает перед надвигающейся на него коляской с идиотом.
Егор схватил Люську. Люська была горячая и вся дрожала.
Черное пятно на занавесе вибрировало. Вот оно начало уменьшаться.
— Шагай! Прыгай! — кричали сразу доктор и Кюхельбекер.
Егор понял, что надо подчиниться.
Держа на руках Люську, которая обхватила руками его шею, Егор шагнул вперед.
И ничего не изменилось.
Он стоял перед занавесом в плохо освещенных кулисах.
Но вокруг не было никого из жителей мира без времени.
Егор опустил Люську на пол.
Люська первой догадалась, что все получилось как надо.
— Послушай, — сказала она.
— Я ничего не слышу.
— Тогда пошли, раз ты такой несообразительный.
Она потащила Егора за руку прочь из-за кулис, мимо рабочих, которые несли фанерную речку, мимо электрика, который копался в распределительном щите. Они дошли до девушки, которая стояла лицом к зеркалу в коридоре и старательно пела гамму.
— Простите, — спросила Люська, — какое сегодня число?
— Сегодня? Второе января. А может, третье. Я всегда числа путаю. Это так несущественно.
— Ой, — сообразил Егор. — Мы вернулись.
— Вот теперь все и начинается, — вздохнула Люська.
Хенри Слизар
УБИЙСТВО С ОТСРОЧКОЙ
— Какая сегодня жарища! — заметил репортер. — Не будете возражать, если я приоткрою окно пошире?
— Что вы! — ответил Джо Харпер.
Он встал с кресла, не спеша направился к шкафчику со спиртным и в высоком стакане смешал питье со льдом, при этом его движения были скованными и осторожными. Репортер знал, почему Харпер так двигается, и следил за ним сострадательным взглядом.
— Не стоило беспокоиться, — заметил он.
— Для меня это не беспокойство, — отвечал Харпер. — Я пока еще могу ходить, резких движений только следует избегать.
Он передал репортеру стакан и улыбнулся, но улыбка не смягчила выражения его худощавого лица и без следа растаяла, когда Харпер неторопливо опустил в кресло свое тощее тело. Было ему уже под пятьдесят, но если бы не признаки страдания, он, с его мелкими чертами лица и густыми темными волосами, вполне бы мог выглядеть и моложе своих лет.
— Вам, верно, уже осточертело без конца говорить о своем несчастье — промолвил репортер. — Я очень признателен за то, что вы не отказались уделить мне время.
— Знаете, рассказывать эту историю мне приходилось не так уж и часто. Правда, поначалу, сразу после ограбления и во время суда мной интересовались довольно многие газеты, но потом, после осуждения Френка Налли, все об этом позабыли. Так, значит, вы говорите, вам нужен материал для воскресного очерка?
— Да, то, что интересует широкую публику.
— Понятно.
— Мне и в голову не приходило, что подобное может случиться, когда я стал работать у мистера Пахмана, — начал рассказывать Харпер. — В здании, где находится его компания по скупке и продаже бриллиантов, размещены конторы примерно пятидесяти очень крупных дельцов. А у мистера Пахмана — такого тихого милого старикана — бизнес весьма небольшой. Может, как раз это и привлекло к нам внимание Налли. Похоже, он подумал, что наехать на старикашку Пахмана для него — пара пустяков.
Проработав там пару месяцев, я начал вести дела почти со всей клиентурой, мистер Пахман занимался только оценкой. Ему перевалило за семьдесят, в такие годы уже не до работы, и он приходил в контору два-три раза в неделю. Его не было со мной в тот день, когда Налли решил совершить налет.
Дело происходило утром во вторник. Руфь, наша секретарша, только что отправилась покупать нам кофе, и я остался один в конторе. Тут является этот субчик в немыслимо пестром пиджаке. Его одежда ничуть меня не насторожила — знали бы вы, сколько у нас перебывало клиентов самого странного вида, и некоторые из них приносили в карманах бриллианты на многие тысячи долларов. Какие-то подозрения у меня все же возникли, когда этот тип заявил о желании сделать покупку. Запинаясь к на каждом слове, он кое-как объяснил, что хочет выбрать бриллиант для кольца невесты. Я достал один поднос, но поставил его поблизости от того места, где в полу находилась кнопка тревоги. Должно быть, он догадался, что это мера предосторожности с моей стороны, и тотчас наставил на меня пистолет.
Сказать правду, я очень испугался и просто не мог оказать ему какое либо сопротивление, тем более это и не входило в мои обязанности. К тому же я знал, что Пахман застрахован, и мне не было резона нарываться на пулю, а оставалось лишь выполнять роль безучастного свидетеля. Oн cгреб бриллианты, потом велел показать другие подносы. Руки у него, как и у меня тоже, заметно дрожали. Я достал второй поднос, который тут же выскользнул у меня из пальцев. Я присел на корточки, чтобы подобрать рассыпавшиеся по полу камни, моя рука случайно оказалась поблизости от ножной кнопки сигнализации, и Налли, наверное, испугался, что я собираюсь нажать ее, потому что тут же в меня и выстрелил.
Из последующих событий я помню лишь, как хлопнула входная дверь, когда Налли убегал от нас. Затем я впал в беспамятство и всего на несколько секунд пришел в себя в машине «скорой помощи». Смутно припоминаю, как меня везли в операционную и я, лежа на спине, видел убегающие назад потолочные светильники больничного коридора. Через три часа после операции я очнулся от наркоза и смог разговаривать с полицейскими. Мне сказали, что Налли схватили при выходе из здания — понимаете, там имеется один только выход; все эти здания на 47-й улице, в которых размещаются торгующие бриллиантами компании, имеют всего по одному входу-выходу. А на следующий день я узнал, что врачи не сумели вынуть из меня пулю.
Это была страшная для меня новость. Пуля, оказывается, пробила мне грудину, едва не задела сердце и легкое и засела во внутренностях так, что ее невозможно извлечь, не повредив жизненно важные органы. Врачи и показывали рентгеновские снимки, читали мне длинные обстоятельные лекции по анатомии, после чего я понял, что рано или поздно пуля не преминет выскочить из того места, где она временно внедрилась, и убьет меня.
Я еще лежал в больнице, когда Фрэнку Налли предъявили обвинение в вооруженном разбое и покушении на жизнь человека. Тогда ко мне валом повалили посетители, кто-то цокал языком и качал головой, рассматривая мои рентгеновские снимки. Репортерам любопытно было знать, какие чувства испытывает человек, носящий в груди свой смертный приговор. Потом ко мне привезли самого Налли — для опознания. Уж я-то его сразу узнал!
К началу судебного процесса над ним врачи решили, что больше они со мной ничего поделать не могут, и выписали меня из больницы. Мне велели относиться ко всему хладнокровно и не утруждать себя физическими усилиями. Чем я спокойнее буду себя вести, тем дольше проживу. Я, разумеется, знал цену всем этим рекомендациям и заверениям, ни черта лысого они не стоят — пуля прикончит меня рано или поздно. Через неделю, через месяц, может, даже через год, но прикончит.
Окружной прокурор поинтересовался, согласен ли я давать показания в суде. Мне очень хотелось, чтобы Налли получил по заслугам, и для этого я был готов сделать все, что в моих силах.