Ким Стэнли Робинсон – Нью-Йорк 2140 (страница 73)

– Шарлотт все тебе объяснит. Сможешь встретиться с ней и выпить после ужина?

– Не знаю.

– Ты хочешь с ней встретиться. – Его трансильванский взгляд явно указывал на то, что мою лодку можно подвесить весьма высоко, примерно туда же, куда облачная звезда привязывала свой дирижабль.

– Ладно.

– Хорошо. Бутылка вина, сады, сегодня в десять.

– Я приду.

После этого я провел день в обычной бренности перед экраном, где сливалось вместе столько различных хронологий, что времени, казалось, не существовало вовсе. В этом безвременье я лишь сильнее убеждался в том, что пузырь межприливья становился больше и тоньше, а момент, когда он должен был лопнуть, становился все ближе. Но с наступлением зимы всей недвижимости в затопленной зоне предстояло застыть на месте, а с ней и ценам на жилье. Сдерживание волатильности посредством чрезвычайно низких температур было известным феноменом, который был эмпирически подтвержден и получил название «замораживание цен». Определенным трейдерам, приверженным самой волатильности как таковой, это явление не нравилось. О них даже шутили, мол, они готовы прыгать с небоскребов из-за чересчур стабильных курсов на бирже.

Так что бо́льшую часть дня я изучал принципы сноса подводных строений и устройства свай. А ближе к вечеру отправился домой по Ист-Ривер сквозь череду длинных теней и полос серебристого лунного света. Было холодно, и река походила на шлифованую алюминиевую тарелку под свинцовым небом. Пейзаж предвещал приход зимы, и это отвлекло меня от мысли о Джоджо – или, по крайней мере, заставило меня подумать, что я хоть ненадолго забыл о Джоджо. Да и черт с ней. Я свернул на 23-ю и зажужжал к Мету, над которым все еще нависал дирижабль Амелии Блэк, словно огромный флюгер, а вечернее солнце заливало позолоченный купол под ним. Золото против свинца – какая красота! Когда я пропыхтел в бачино, такой уютный в тени сумерек, то ощутил, что нахожусь в лучшем расположении духа, чем когда покидал офис. Вот что творит с человеком город.

Наскоро поужинав в столовой, я поднялся в сады и обнаружил, что Шарлотт уже была там – с Владе и стариком, которого привезли мальчишки, а также с Амелией Блэк, облачной крошкой, и парой мужчин, похожих на бродяг, – мне сказали, что это были кванты из сада, которые пропали, а теперь нашлись.

– В чем дело? – спросил я, принимая от Владе кофейную чашку, наполненную вином.

Шарлотт чокнулась своей чашкой с моей.

– Присаживайтесь, – пригласила она с оттенком председательской деловитости. – У нас есть к вам несколько вопросов.

Я сел напротив Шарлотт, тогда как остальные расположились вокруг нас. Амелия Блэк поставила бутылку с вином на пол возле себя.

Шарлотт начала:

– Наши мальчики, Роберто и Стефан, унаследовали кое-какие деньги.

– Наши мальчики? – переспросил я.

– Ну, вы же знаете. Они живут здесь под опекой нашего здания.

– А такое возможно?

– Все возможно, – ответила Шарлотт и нахмурилась, будто осознав неточность своего утверждения. – Полагаю, я могла бы стать им приемной матерью. Как бы то ни было, они унаследовали нечто вроде доверительного фонда.

– А они что, братья?

– Ну, как братья, – сказала Шарлотт. – В общем, это касается их обоих, и они хотят, чтобы мы тоже в этом участвовали. То есть Владе, я и мистер Хёкстер. И еще парочка друзей Владе.

– И о какой сумме идет речь? – спросил я.

– О большой.

– Насколько большой?

– О нескольких миллиардах долларов.

Я почувствовал, как моя челюсть соприкоснулась с грудью. Все смотрели на меня, как на экран, показывавший смешную комедию. Я закрыл рот и отпил из своей чашки. Отвратное вино.

– Так кто, говорите, их усыновил?

Они коротко усмехнулись моему остроумию.

– Суть в том, – начала Шарлотт, – что они хотят помочь кооперативу, и они знают вас и доверяют вам.

– Почему?

– Вот и я их об этом спрашиваю.

Они снова рассмеялись. Вместе мы напоминали комическую группу, только мне в эту минуту в голову приходило ответить лишь «Туше!». Хотя это слово никогда не служило сильным выпадом, пусть и считалось защитным термином, но я был слишком поражен тем, что эти щенята обернулись миллиардерами.

– Шучу, – успокоила меня Шарлотт. – Я вам тоже доверяю. И они сказали, что вы приходили на помощь каждый раз, когда они оказывались в беде. А теперь им нужен финансовый совет. Вот я и хочу спросить: не можете ли вы посоветовать им какой-нибудь способ вложить эти сбережения так, чтобы они находились в безопасности и при этом быстро приумножались?

Я покачал головой:

– Это противоположные вещи. Безопасность и быстрота в финансах противоположны.

Кванты-бродяги закивали.

– Экономика, – заметил тот, что поменьше.

– Хорошо, – ответила Шарлотт. – Но вы же занимаетесь как раз тем, чтобы найти между ними нужный баланс, верно?

– Верно, – ответил я чуть снисходительно, чтобы подчеркнуть чрезмерную упрощенность такого описания. – Это суть дела, можно сказать. Управление рисками.

– Так вот, нам интересно, не желаете ли вы дать нам совет на безвозмездной основе.

Я сдвинул брови:

– Обычно хедж-фонды берут два процента от вложенной суммы сразу, а потом двадцать процентов от того, что я вам заработаю сверх среднерыночного уровня за этот период. Двадцать процентов от альфы, как говорят.

– Верно, – согласилась она. – Поэтому я и сказала о безвозмездной основе.

– Но разве они не могут позволить заплатить?

– Они включают в это дело наш кооператив.

Я дал ей подумать над тем, насколько туманным было это утверждение. То есть бессмысленным. Но она упорно ждала от меня ответа. Остальные смотрели на меня, как на телевизор.

– Давайте поговорим гипотетически, – предложил я. – Во-первых, зачем вам вкладывать эти деньги в хедж-фонд? Существуют ведь более безопасные способы их вложить.

– Я думала, хедж-фонды и придуманы для безопасности. Думала, хеджирование как раз страхует риски. Ты вкладываешь таким образом, что в любом случае заработаешь, что бы ни случилось.

Мелкий квант фыркнул в свою чашку, ткнув локтем партнера, который в этот момент пытался подавить усмешку.

– Возможно, так и было в какой-то момент, – допустил я. – В какой-то момент в начале Нового времени. Но сейчас хедж-фонды уже давно занимаются тем, что помогают инвесторам, у которых много денег, – то есть так много, что они могут позволить себе чуть-чуть потерять, – заработать больше, чем им принесли бы другие формы инвестирования. Это если дело пойдет как надо. Здесь высокие риски и высокие вознаграждения, а реальное хеджирование, если присутствует, конечно, снижает их.

Шарлотт кивала с таким видом, будто все это было ей уже известно.

– И каждый менеджер в хедж-фонде принимает разные решения, которые составляют его торговую тайну.

– Верно.

– А вы работаете в «УотерПрайс», и вы хороши в том, чем занимаетесь.

– Да.

– Это по вас видно, – вмешалась Амелия Блэк.

– По вас тоже, – ответил я, слишком поздно осознавая, что это, наверное, можно было понять как «по вас видно, что вы хороши в том, чтобы свисать с дирижаблей нагишом». Это казалось неправильным, но ей, должно быть, уже говорили об этом и так, и эдак, так что сейчас она просто улыбнулась своей милой улыбкой.

Шарлотт метнула взгляд на Амелию, мол, не поощряй его.

– Так вот, – продолжила она, – если бы вы распоряжались деньгами ребят, что бы вы сделали?

– Опять же, чего они хотят? И почему вы хотите использовать их именно таким образом?

– Мы надеемся, что в конечном итоге эти деньги позволят нам защитить это здание от враждебного поглощения. А на это, как мы полагаем, четырех миллиардов долларов может не хватить.

– Чтобы выкупить это здание?

– Оно и так принадлежит нам. – Теперь и ей пришлось проявить снисходительность. – Но нам нужно не допустить, чтобы его выкупили, предложив столько, что большинство кооператива согласится на сделку.

– А-а, – протянул я. – Да, на это четырех миллиардов не хватит.

– Потому что у них намного больше?