Ким Стэнли Робинсон – Нью-Йорк 2140 (страница 46)
Все это очень интересно. Волнение, суматоха, бардак. Вероятно, настолько интересным Нью-Йорк не был никогда, а это многого стоит, даже без учета всех привираний. В любом случае чертовски интересно.
Но где есть общинные земли – там есть и ограждения. Это неизменно – можно хоть ставки делать. И пока в Нижнем Манхэттене все было так хорошо – настолько, что кое-кто даже жаловался, что все возвращалось к тому же старому, потрепанному, искаженному, дорогому буржуазному якобы бардаку, какой был до потопа, – что уже возникала новая жизнеспособная инфраструктура и структура каналов: межприливье, «новая Венеция», сотворенные и занятые людьми, изголодавшимися по большему. Другими словами, если взять в целом, это стало местом, способным обеспечить очень высокую доходность! И ситуация продолжала меняться. Дело шло. А когда доходит до дела, то – кто знает? – что угодно может случиться.
Часть четвертая
Дорого или бесценно
А) Франклин
Собственность становится претензией на доход.
Невидимая рука никогда не возьмет чек.
Когда я вернулся после спасения двух утопающих «крысят», ехать за Джоджо было уже слишком поздно.
– Черт вас побери, пацаны, – проговорил я, пока мы вплывали в эллинг, – я из-за вас опоздал.
– На очень важное свидание, – добавил Владе со значением.
– Спасибо вам, мистер Гэрр, – сказал Роберто. – Вы спасли мне жизнь.
Я даже не понял, с сарказмом он это сказал или нет.
– Давайте валите уже, – сказал я. – Кыш-кыш! Увидимся в столовой, отпразднуем, что вы выжили. А мне пора.
– Конечно, босс.
Я бросил их на причале со всеми вещами и вернулся на реку, чтобы как можно скорее добраться до офиса. На самом деле было еще не так поздно, чтобы не заскочить посмотреть, как дела, прежде чем забрать Джоджо. Но раз я уже немного опаздывал, опоздать чуть больше было не страшно.
Я заплатил докмейстеру нашего здания, чтобы дал мне лишние полчаса, а сам побежал к лифту. Экраны в моем кабинете, как всегда, работали, и я сел и с глубоким увлечением принялся читать. Потому что с пузырями всегда бывает так: когда они лопаются – то они лопаются, и уже ничего не попишешь. Метафора с пузырями здесь крайне уместна, ведь для них быстрота лопания – самое характерное свойство. Вот он есть – и вот его нет. И если у вас имеется шкурный интерес, то, когда это происходит, вы можете остаться с носом. Так что очень важно выйти перед тем, как это случится.
Поэтому я не хотел, чтобы из-за этого пузыря подводных облигаций лопнул ИМС, ведь я еще не успел разложить яйца по корзинам. Пузыри, шкуры, яйца – да, здесь целая мешанина из метафор. Настоящее болото, если хотите добавить еще одну, но именно к этому привели все «упрощения» этой игры: она стала такой сложной, что ее невозможно понять, вот все и прибегают ко всяким историям из более простых времен. Моя работа отчасти заключается в том, чтобы перебирать все эти метафоры и пытаться ухватить что-то реальное, что за ними скрывается, не совсем математическое, слава богу, но скорее система, типа игры. В различных потоках информации, что поступали ко мне на экраны, система проявлялась по частям (да, как кусочки пазла, но на самом деле нет) и в итоге оказывалась не похожей ни на что. Огромный искусственный интеллект – да, но был ли он действительно разумным? Мне кажется, это очередная метафора вроде Геи или Господа Бога. На самом деле никаким сознанием система не обладала, поэтому весь ее разум, по сути, заключался в людях, которые в ней участвовали. А значит, слишком разумной она быть не могла. К тому же разум этот явно был существенно фрагментирован. То есть он представлял собой целую команду разумов, не очень сильных, несогласованных и не способных охватить всю ситуацию. Система складывалась шизофреничная, но не сумасшедшая. Коллективный интеллект, но без интеллекта. Сток, как в стоковых независимых свойствах, но на самом деле стоковые независимости. И вправду, об этом лучше думать как о какой-то игре. Наверное. Игре или системе игр.
Впрочем, в этот день мои экраны показывали, что все нормально. За последние два часа никаких обвалов. Я-то уже подумал, что крушение в Челси снизит местный ИМС чуть сильнее. Получилась взрывная волна, похожая на небольшое цунами, расходящееся от самого обрушившегося здания, но довольно метафор: просто мировой ИМС упал примерно на 0,06, нью-йоркский региональный – на 2,1. Это служило показателем того, насколько Нью-Йорк все еще мог оказывать влияние на весь мир. Но когда новость дошла до Гонконгской биржи, там эту волну просто подавили – конечно, потому что здания в Гонконге рушились постоянно и к этому уже все привыкли. Так, меньше чем за неделю, ситуация прошла через следующее: восприятие новости о крушении, отрицательную реакцию, повторное инвестирование и так далее, без лишней суеты, с трендами, направленными, как обычно, вверх. Я видел все, как это было: народ не хотел, чтобы пузырь лопался. Для этого нужно было гораздо больше, чем одно здание или даже один район, потому что оставалось слишком много людей, которые продолжали зарабатывать, покупая опционы.
Самое время вздохнуть с облегчением и написать моему гонконгскому другу Бао, чтобы не отставать от него с его подсказками по тамошним трендам, и закрыть пару сделок, после чего выключить все и поспешить к офису Джоджо. Сейчас я опаздывал всего на 45 минут и ощущал лишь легкое волнение после событий этого дня.
– Прости, я опоздал, – начал я, когда она впустила меня в свой кабинет, и, взглянув ей в лицо, я понял, что правильно сделал, начав с извинений. – Владе перехватил меня, когда я выезжал из Мета, и пришлось гнать в Бронкс и вытаскивать тех малых, которые спасли старика. Теперь спасать понадобилось их. – И я объяснил, как Роберто умудрился застрять на дне в Южном Бронксе, а Стефан стоял в лодке с кислородным баллоном и ничего не мог сделать.
– Иисусе! – воскликнула Джоджо. – Что они там делали?
– Не знаю, – ответил я. – Дурачились, как обычно.
Она посмотрела на меня взглядом, значения которого я не смог понять, а потом стала выключать свои экраны и собирать вещи в сумочку.
– Ладно, я готова. Куда думаешь поехать?
– Как насчет бара, где мы познакомились?
– Звучит неплохо.
Оказавшись в моей «козявке», ставшей местом столь приятных воспоминаний о нашей славной ночи в гавани, я с удовольствием ощутил, что все вновь складывалось хорошо, и, пребывая в этом возбуждении, рассказал о своем облегчении, которое испытал, когда подводный рынок выстоял после того крушения в Челси.
– Мне нужно набрать как можно больше шортов перед обвалом, иначе я не смогу воспользоваться моментом в полной мере. Сейчас ИМС перевалил за сотню, а это как бы психологический уровень, и все, наверное, уже думают, что он начнет расти.
– Думаешь, твой индекс всех обманывает? – спросила она, оглядываясь на остальные лодки, плывшие по каналу.
– В смысле, я занимаюсь спуфингом[71] или типа того?
– Нет, в том смысле, что он идет вверх, что бы ни происходило.
– Ага, доверие – одна из переменных, которые в нем учитываются, так что тут дело, скорее, в том, что люди просто хотят, чтобы он рос.
– А ты сам не хочешь? Я имею в виду, разве это не означает, что людям, которые там живут, становится лучше?
– Что растут цены? Я не особо уверен. Но я точно знаю, что жилищный фонд ждет сильный обвал. И даже всех технических новинок не хватит, чтобы его возместить.
– Но индекс так и растет.
– Потому что этого хотят люди.
– Индексы странные, – вздохнула она.
– Так и есть. Но людям нравится, когда сложные ситуации сводятся к единому числу.
– На которое можно сделать ставку.
– Или которое поможет отследить темпы инфляции. Например, индекс стоимости хорошей жизни – зачем он нужен?
Она сгримасничала:
– Чтобы посмеяться, насколько ты богат. Пройдись по своему списку: яхта, меховая шуба, самолет, адвокат, психиатр, ребенок в Гарварде и так далее.
– На него уж точно смотреть веселее, чем на индекс несчастья, – заметил я. Этот индекс был прост, как и подобает его предмету: инфляция плюс безработица. – Сюда, как я думаю, можно добавить еще несколько переменных. – Например, личные банкротства, разводы, посещения продовольственных банков, самоубийства… Но перечислять эти переменные сейчас было бы не лучшей идеей, и я продолжил: – Или, может быть, индекс Джини – он, может, как бы перекрестный между индексом стоимости хорошей жизни и индексом несчастья. Или можно пойти иным путем и посмотреть на индекс счастья.
– Индексы, – проговорила она, отмахиваясь.
– Ну да, – ответил я, словно защищаясь. – А ты что, ими не пользуешься?
– Пользуюсь индексом волатильности, – признала она. – Ты тоже, наверное?
Я кивнул.
– Он был одним из источников вдохновения для ИМС. Мне нравится, как он своим показателем описывает будущее.
– В каком это смысле?
– Ну, он же объединяет все ставки, которые акции должны иметь в следующем месяце. То есть это как «без месяца»[72]. Мне хотелось создать то же самое для межприливья.
– Читать по чайным листьям, предсказывать судьбу.
– Как знать?
– В то время как все рушится на глазах.
– Ага, это и есть баланс, происходит и то, и то. Здесь нужно сидеть на заборе и играть за обе стороны.
– Но ты-то сейчас только шортишь.