Ким Стэнли Робинсон – Нью-Йорк 2140 (страница 124)

За ужином мы говорили не только о деньгах и политике, но еще о музыке и о городе. Она родилась и выросла в Линкольн-Тауэрсе, прямо на Гудзоне. А я рассказывал об Оук-парке, штат Иллинойс, мы ели вермишель с морепродуктами и распивали бутылку белого вина. Она не сводила с меня глаз, но я не чувствовал, будто за мной наблюдают или оценивают. Я попытался объяснить, что торговля интересует меня больше как загадка, которую нужно разгадать, или как история, которую нужно собрать по крупицам из массива данных. Я рассказал о своей теории многожанрового экрана, позволяющего увидеть разом весь мировой разум. Коллективный интеллект.

– Как история мира, – сказала она, когда я попытался это описать.

– Да, которую можно наблюдать на экране. История в процессе свершения.

– И которую можно оценить количественно. И делать на нее ставки.

– Да, именно. История, превращенная в игру на деньги.

– Она, наверное, всегда такой была. Но хорошо ли это?

Я пожал плечами:

– Раньше мне казалось, что да. Мне это само по себе нравилось. Но сейчас я думаю, это должно быть нечто большее, чем что-то, на что можно делать ставки. Как этот строительный проект, это скорее, даже не знаю…

– Как вершить историю.

– Может быть. По крайней мере что-то вершить.

– Ты получил, что хотел, когда сходил к Рамиресу?

– Ну, я выкупил его долю. А он не стал сопротивляться. Думаю, потому что его охрана нарушает закон. Я мог бы вовсе сжечь мосты, но не знаю… Он сказал, мы еще увидимся. И я не понимаю, что мне по этому поводу думать.

– Они не уйдут, – проговорила она, глядя на меня с легкой улыбкой.

Я был наивен? Мне еще следовало чему-то учиться? В ее взгляде была нежность? Во всех случаях – да. Я чувствовал смятение. Но этот ее взгляд – он заставил меня улыбнуться, я не мог удержаться. Она смотрела так нежно.

Когда мы встали, чтобы отправиться обратно к лодке, мне было хорошо. Сытый, чуть хмельной. Я слушал. Меня слушали. На пристань мы возвращались, шагая под руку. На лодке я включил фонарь и помог ей спуститься в каюту, там были две кровати, придвинутые к противоположным стенкам узкого пространства. На гостевой койке стояли ее сумки, она переместила их на полку, висевшую сверху, покопалась внутри и достала душевые принадлежности и какую-то одежду, вероятно пижаму. Выложила все это на кровать, и мы поднялись в кабину, где сели в свете звезд, слегка расплывчатых в соленом воздухе. У меня оставался еще скотч, но он был в каюте, да нам и не хотелось пить. Мы сидели, опершись головами о борт, прижавшись плечом к плечу.

Ладно, она мне нравилась. Более того, я ее хотел. Значило ли это, что я поддавался власти? Правда ли это – что власть может привлекать сексуально? Я не мог этого понять, даже в тот момент, когда смотрел на нее и думал о том, как она красива. Власть исходит из ствола пистолета, как неоспоримо выразился Мао, но ствол пистолета совершенно не сексуален – по крайней мере, если вы нормальный человек, который ценит жизнь и считает, что секс – это весело, а пистолеты – мерзко и отвратительно. Нет, власть несексуальна. А вот Шарлотт Армстронг – да.

Только что это значило? Она на шестнадцать лет старше – срань господня! Когда мне самому будет шестьдесят и я, надеюсь, буду еще здоров и телом, и душой, ей будет семьдесят шесть, ух! Это уже что-то за гранью. А если мне повезет дотянуть до семидесяти, ей будет восемьдесят шесть и она будет совсем-совсем уже древней. Что так, что эдак, различие между нами казалось огромным, будто Большой каньон.

Но сейчас было сейчас. Ко времени же, когда наступит это будущее, я полагал, что либо она раскусит меня и бросит, либо я заболею раком и умру, либо, что вероятнее всего, она умрет и оставит меня искать утешение с какой-нибудь тридцатилеткой. Я мог вступить в какой-нибудь мерзкий линейный брак в духе Маргарет Мид[154] или Роберта Хайнлайна: сначала жениться на чересчур старой женщине, а потом на чересчур молодой. Звучало ужасно, но что мне было делать? Некоторым везет находить себе партнера своего возраста, который знает все те же песни, понимает те же отсылки и все такое, ну и молодцы! У остальных же как получится. А от одной мысли о том, что она могла надрать кучу задниц по всей стране, я расплывался в улыбке. Это было бы забавно!

– Ладно, – проговорил я после долгого молчания, – идем вниз.

– Зачем?

– Что зачем? Сама знаешь зачем. Чтобы заняться сексом.

– Секс, – усмехнулась она, будто то ли не верила услышанному, то ли забыла, что это вообще такое. Но уголки ее губ тронула лукавая улыбка, и когда я ее поцеловал, то очень быстро понял, что она прекрасно знала, что это.

Е) Амелия

Вид на город с моста Куинсборо всегда таков, будто смотришь на него впервые и он, сумасбродный, впервые обещает тебе явить все тайны и всю красоту этого мира.

В небе над гаванью Нью-Йорка тихий весенний день, год 2143-й. Ясно, видимость сорок миль.

Амелия взяла Стефана, Роберто и мистера Хёкстера с собой на «Искусственную миграцию» и приказала Франсу подняться на высоту две тысячи футов, чтобы получить хороший вид на бухту. Мистер Хёкстер был счастлив увидеть город с такого чудесного ракурса и собирался сделать несколько фотографий для картографического проекта, который как раз обдумывал. Ребята же были рады насладиться видами, а заодно проверить, можно ли разглядеть с воздуха ондатр.

– Я их постоянно вижу, – заявила Амелия. – Вам точно понравятся телескопы, которые есть у Франса.

Когда они поднялись в воздух, мальчики и мистер Хёкстер совершили экскурсию по гондоле, а Амелия им все объясняла – даже показала следы от когтей, оставленные белыми медведями, при воспоминании о которых ей теперь становилось немного горько. Это была лишь одна из неудач, что постигали ее в прошлом. В ее кампаниях случалось всякое – и гибель животных не была редкостью. Сейчас, когда она провела рукой по медвежьим отметинам и показала, как те падали вдоль коридоров, внезапно ставших вертикальными, ей удалось представить эту историю в забавном ключе. Категория: Глупые решения Амелии, Выпутывание из затруднительных ситуаций. Эта категория была одна из самых обширных. А сама ситуация не относилась к тем, что закончились плохо.

– Давайте пообедаем, – предложила она после того, как мальчики и мистер Хёкстер справились с первоначальным восторгом.

Они собрались на носу гондолы, где могли сквозь стеклянный пол смотреть на город, пока ели тофубургеры, приготовленные Амелией на кухне.

– Сколько миль ты пролетела на этой штуковине? – осведомился мистер Хёкстер.

– Наверное, уже миллион есть, – ответила Амелия.

Она спросила то же у Франса, и тот своим спокойным, невозмутимым голосом ответил:

– Вместе мы преодолели миллион двести тысяч восемнадцать миль.

Хёкстер присвистнул.

– Можно было пятьдесят раз облететь вокруг планеты, если двигаться вдоль экватора. Если не больше.

– Наверное. Я здесь много времени провела. Это теперь у меня вроде своей маленькой небесной деревни. Или, можно сказать, небесный коттедж. Было время, когда я вообще отсюда не спускалась.

– Как барон на дереве, – сказал Хёкстер.

– Кто это такой?

– Молодой барон, который однажды забрался на дерево в Италии и потом за всю жизнь никогда больше не спускался. Предположительно.

– Ну да, так и у меня было. Несколько лет.

– Лет?

– Ага. Наверное, около семи.

Хёкстер и мальчики уставились на нее.

– Ты находилась здесь одна целых семь лет? – изумился Хёкстер.

Амелия кивнула, чувствуя, как краснеет.

– Зачем? – спросил Роберто.

Она пожала плечами и вспыхнула еще сильнее.

– Я и не знаю толком. Хотелось от всех отстраниться. Наверное, мне не нравились люди. Произошло кое-что дурное, и мне хотелось уйти. Я так и сделала, а потом запустила все это дело с «Искусственной миграцией», поняла, что могу общаться с людьми отсюда, так, словно они не настолько и плохи. Я кое-как привыкла снова общаться с ними отсюда через облако, а потом один раз, когда пролетала над Нью-Йорком, в Мете оказалась свободная мачта, и я познакомилась с Владе: он поднялся в купол и понравился мне. С ним было очень комфортно, и потом всё и пошло, и пошло…

Все задумались над ее рассказом.

– А Владе знает, какую роль сыграл в том, что ты вернулась? – спросил мистер Хёкстер.

– Нет, вряд ли. Знает только, что мы друзья. Но люди… не знаю. Они думают, что я более нормальная, чем на самом деле. Не видят меня настоящей.

– Мы тебя видим, – заверил ее Роберто.

– Да, вы видите.

Они поговорили о животных, за которыми ей доводилось наблюдать. Амелия сказала, что у нее где-то был список, но сейчас не хотелось всех перечислять.

– Давайте лучше будем высматривать новых.

Они летели над городом. Вокруг во все стороны простиралась широкая гладь воды, где вдоль бухты протянули свои колючие спины гигантские морские змеи – Манхэттен, Хобокен, Бруклин-Хайтс, Статен-Айленд. Вдалеке всюду простиралась земля, зеленая и ровная, за исключением юга, где тусклым старым зеркалом поблескивал Атлантический океан.

– Смотрите, – сказал старик, глядя в один из телескопов. – Кажется, там стайка морских свиней. Или это косатки, как думаете?

– Вряд ли косатки стали бы заходить в бухту, – усомнилась Амелия.

– Но они такими большими выглядят!

– Да, немаленькие. Но и мы летим довольно низко. Может, это речные дельфины, я знаю, что их завозили сюда из Китая, чтобы спасти от вымирания.