Ким Сонён – Башня воспоминаний (страница 17)

— Правда? И что? Вы и такие глубокие разговоры с Канджуном уже ведете?

— Ну не то чтобы глубокие. Просто зашла речь, пока общались насчет второго митинга. Канджун переехал из Америки, был один, а Руки-ножницы помог ему найти общежитие. И раменом подкармливал иногда в будке охранника, как и меня.

Ихён снова посмотрел на Онджо. Но выражение ее лица не особо изменилось. Кажется, только один Ихён думает, что Канджун и есть Канто. Разговаривая с Канджуном, Ихён сразу подумал о клиенте по имени Канто. Потому что Канджун отлично знал правила работы «Магазинчика времени» и очень доверял ему. Услышав, что сегодня Онджо встречается с Канто, Ихён решил, что вскоре все тайное станет явным. Ихёну одновременно хотелось и не хотелось узнать личность загадочного клиента.

— Ого, вот оно что. У каждого свои причины для участия в этом деле. Если так подумать, то каждый тратит на это свое время, потому что у него есть обязательства перед Руки-ножницы. У нас ведь тоже.

— Ну да, выделять или не выделять время, зависит от того, насколько тебе это важно.

— О-о-о, точно! Тогда получается, если кто-то говорит, что у него нет на это времени, значит, ему это просто неважно! — воскликнула Онджо и протянула Ихёну руку для хлопка.

Парень на мгновение замешкался, но потом все же неловко дал пять.

— Кстати, Канджун хорошо знаком с «Магазинчиком времени», — снова перевел разговор в нужное русло Ихён, по-прежнему наблюдая за реакцией Онджо.

— Он сказал, что заходил на наш сайт после объявления в сообществе.

— Ага, мне он тоже об этом говорил.

Ихёна так и подмывало спросить, как прошла встреча с Канто, но он не мог показать, что знает о ней.

Снова повисла тишина.

— Как прошло с Шелком_в_лесу? — после недолгого молчания поинтересовалась Онджо.

Лицо Ихёна помрачнело. Он отправился на это дело, заявив, что хочет почитать больному человеку книгу.

— Как все прошло? Ты справился?

— А? А, да…

Онджо показалось странным, что Ихён не хочет ничего рассказывать.

— Хочешь, в следующий раз я поеду? — спросила она, поднимаясь со скамейки.

— Что? Нет, нельзя! — резко ответил Ихён.

Неожиданная реакция парня удивила Онджо.

— Чего это вдруг нельзя?

— Будет лучше, если я буду туда ездить сам. Тот человек не очень любит незнакомцев, — холодно сказал Ихён.

— А, да?

— Кстати, ты же говорила, что с кем-то встречаешься сегодня? — неожиданно спросил Ихён, желая сменить тему на любую другую.

— Что? А, да… — растерянно ответила Онджо, но больше ничего не добавила.

— И это все?

Но Онджо продолжала молчать, уставившись на широко раскинувшее ветви тюльпановое дерево в конце стадиона. На мгновение в глазах девушки мелькнула печаль. Если честно, Ихёну и хотелось, и не хотелось слышать о Канто. Его угнетало собственное положение, из-за которого он вынужден был всегда лишь наблюдать за Онджо и молчать о своих чувствах. Он уже начинал уставать от самого себя.

Ихён выдернул одинокий лисохвост, затесавшийся среди глициний, и спросил, стараясь звучать безразлично:

— Как думаешь, в чем разница между тем, чтобы жить и быть живым?

— Что? Чего это ты вдруг?

— Да так, просто недавно размышлял об этом.

— Не знаю… Вроде бы одно и то же, а вроде и нет. Хотя, если так подумать, кажется, это вообще разные вещи. В общем, не знаю.

— Вот и я тоже.

— Сразу моя бабушка вспоминается.

— Ты же говорила, что согласилась на просьбу Шелка_в_лесу из-за бабушки? — спросил Ихён с задумчивым выражением лица.

— Ага. Бабушка тоже всю жизнь занималась шитьем. И ее мечтой было открыть ателье. В детстве она как-то попросила меня придумать для него название. И знаешь, что я придумала? — рассмеялась Онджо. Кажется, она мысленно перенеслась во времена, когда ее бабушка еще была жива. Ихён любил чистый, как переливы колокольчика, смех Онджо.

Он представил маленькую Онджо, сидящую перед своей бабушкой. Ему почему-то казалось, что даже в детстве она уже вела себя по-взрослому. От смеха девушки все щиты его сердца снова рухнули.

— Раньше мы могли понарошку и кафе открыть, и семейный ресторан, и даже больницу… Ничего невозможного не было, скажи?

— И как ты назвала ателье?

— «Синяя пуговица».

— О, а неплохо. И бабушке понравилось?

— Нет, она сказала: «Ну кто так ателье называет?» Наверное, хотела своим именем назвать. Ателье Ли Отсон.

— Классное имя у твоей бабушки.

— Ага. Моя бабуля была настоящим дизайнером. Всю мою одежду она вязала. И пуговицы такие роскошные были, я до сих пор вспоминаю одну синюю пуговицу. Я пошла в садик в свитере, который бабушка связала, а дети начали дразнить, что я на старушку похожа. И я потом отказывалась его носить. Когда сейчас об этом вспоминаю, думаю, как бабушке, наверное, было обидно.

Ихён слушал, перебирая между пальцами травинку. Ему нравилось представлять маленькую Онджо.

— Знаешь, какими были последние слова моей бабушки перед смертью?

Ихён молча смотрел на профиль девушки. Ее глаза затуманились, словно она перенеслась в далекое прошлое.

— Она сказала: «Мне больше ничего не любопытно».

Ихён удивленно воззрился на Онджо.

— Хах! Крутая она у меня была, да?

Даже вспоминая о последних минутах бабушки, Онджо не переставала улыбаться. Время, проведенное вместе с бабушкой, было для нее очень ценно: даже о расставании, именуемом смертью, у нее остались прекрасные воспоминания.

— А что это значит?

— Знаешь, что она сказала до этого? Мне кажется, это очень крутые последние слова.

Бабушка умерла в доме престарелых. В последние годы она страдала деменцией, а именно краткосрочной потерей памяти. У бабушки постепенно исчезали самые недавние воспоминания — кто только что навещал ее, кто звонил, принимала ли она уже таблетки и так далее. В хорошие дни бабушка помнила всех членов семьи, но иногда бывало и такое, что она забывала своих внуков. А временами она и вовсе смотрела на собственных детей и не узнавала их. Так что, когда Онджо с мамой приходили навещать бабушку, мама специально задавала ей вопросы, чтобы оживить воспоминания. Она заставляла бабушку перечислять всех детей по порядку, называть имена зятьев и невесток, вспоминать внуков.

Однажды настал момент, когда бабушка забыла свой последний дом — тот, в котором она прожила дольше всего. Тогда мама Онджо спросила у нее:

— Мам, а где ты жила, когда была счастливее всего?

— На улице Букмунро.

Бабушка родилась и выросла на улице Букмунро. Если она была счастливее всего в то время, значит, ей больше всего нравилось принадлежать самой себе?

В какой период своей жизни человек принадлежит полностью только самому себе? Когда ему не приходится играть роль кого-то и удается быть преданным лишь своему «я»? Онджо не могла поверить, что бабушка была счастливее всего, когда была еще юна, то есть в возрасте самой Онджо сейчас. В те времена был еще период японской оккупации, и в школе запрещалось говорить на родном языке, а за нарушения били палкой по ладоням. А потом и вовсе началась Корейская война, и всех призвали отбывать трудовую повинность, и бабушке с семьей пришлось скрываться в горах. Как же она могла чувствовать себя счастливее всего в такое страшное время? Онджо всегда думала, что школа — это просто период подготовки к чему-то большему. Что это просто время ожидания перехода на новый этап в жизни, не имеющий никакой ценности сам по себе. Но услышав бабушкины слова, Онджо вдруг подумала, что, возможно, каждый момент нашей жизни является полноценным сам по себе. Что моменты, которые она проходит сейчас, не просто период для подготовки к будущему, а полноценное время ее жизни. «Как только это закончится, если только пережить это время…» — с такими мыслями жила Онджо до тех пор, но теперь была уверена, что это неправильно. Потому что время, которое прошло, больше никогда не вернется.

Такие мысли кружили в голове Онджо, когда она неслась в больницу, после того как мама позвонила ей с вестью о том, что бабушке стало плохо.

Бабушка смотрела в окно на предзакатное небо. Гладкие камешки на берегу сверкали на солнце, а на мелководье слегка накатывали волны, отражая лучи заката. Бабушка пошевелила губами. Слов слышно не было, и мама наклонилась поближе, прямо к ее лицу.

— Что? Мам, я не расслышала. Повтори еще раз.

— Жалко.

Дыхание бабушки было таким тяжелым, что ее голос больше напоминал еле слышные хрипы. Но ее взгляд был ясным как никогда.

— Что? Чего жалко?