Ким Слэйтер – Запертая в своем теле (страница 50)
Я возненавидела Харриет Уотсон за то, что она сделала с моей дочерью, но не зря целых восемнадцать месяцев после исчезновения Эви я ходила к психологу — это помогло увидеть и мою долю вины и ответственности. А еще понять, как простить и себя, и Харриет.
Но теперь всплыли новые обстоятельства дела, которые показывают, как я была наивна.
Кто-то второй участвовал в похищении Эви, и я совершенно убеждена, что этот кто-то — Харриет Уотсон.
Кто же еще?
Ненависть и ярость родились заново.
Я уверена: кто-то из этих двух знает, что случилось с Эви.
А я должна узнать, как они это сделали и зачем.
Я сразу решила не посвящать Мэнверса в свои планы. Однажды он и его команда уже сняли с крючка Харриет Уотсон, а в этот раз, судя по всему, сделают то же самое с Джоанной Дикон.
Дожидаюсь, когда стемнеет, надеваю джинсы, темно-серый пуховик, шарф, перчатки, натягиваю шапку на самые брови и выхожу из дома. На улице оборачиваюсь и вижу маму: она стоит у окна и с тревогой смотрит мне вслед.
Если мы не найдем нашу девочку, то мама так и будет таять, пока от нее совсем ничего не останется. Странно, но мы с ней ни разу не говорили о том, что случилось. Хотя нет, не странно — просто, пока живешь нормальной жизнью, не знаешь, во что может превратить ее внезапная трагедия и как ты будешь реагировать тогда.
Мы разговариваем — решаем, что приготовить к чаю: яйца или тосты с фасолью; иногда обсуждаем политику; но никогда не говорим об Эви, не гадаем, жива она или умерла. Только молчание помогает протянуть еще один день в череде таких же бесконечных дней.
Перед выходом я сказала:
— Мне надо прогуляться, проветриться.
Но теперь, видя, как мама следит за мной из окна, понимаю, что она мне не поверила.
Последние три года мы жили уединенно потому, что мне стали невыносимы люди. После исчезновения Эви Дейл и Бриони присылали карточки с выражениями соболезнования, писали письма, Дейл даже приезжал раз или два с цветами, но я просила маму отправить его обратно. Я не могла.
Не могла видеть его.
Единственная, с кем я не прервала общения и кто остается моей главной поддержкой и опорой после мамы, — это Тара. Но мы никогда не встречаемся, только говорим по телефону. Ей хватает своих проблем — рассеянный склероз с годами стал хуже, — и она, как никто другой, понимает мою потребность в уединении. С работы она тоже ушла — и из-за смерти Роба, и из-за своей болезни.
Джоанна Дикон, видимо, сама испугалась того, что натворила, потому что сразу уволилась из «Агентства недвижимости Грегори» и переехала в другой район. А теперь она — вернее, ее оболочка, больше похожая на шелуху, — лежит на больничной койке, и ответов на вопросы, что она сделала с Эви и почему, от нее уже не получишь.
Но ответы должны быть у Харриет Уотсон. Я это чувствую.
Полчаса спустя подхожу к автобусной остановке — я никогда не сажусь в автобус рядом с домом, боюсь, что меня узнают.
На улице морозно, иней на тротуаре блестит, как сахарная глазурь на пироге. Такую погоду особенно любила Эви: утром она отдергивала штору, выглядывала на улицу и кричала: «Мамочка, Джек-Мороз[25] приходил!»
На несколько секунд я воображаю, что она со мной, почти чувствую тепло ее маленькой ладошки в своей руке, слышу ее неугомонный стрекот «а как?» и «почему?», выдающий бесконечное любопытство к миру. Становится легче, но ненадолго.
Глаза начинает щипать, ощущение теплой ладошки тает; остаются только ледяные пальцы горя, стискивающие сердце.
Теперь, после того, как нашлось фото, я точно знаю:
Но где же она?
И почему две знакомые женщины забрали ее у меня?
Какой мотив у них был?
За короткую автобусную поездку я успела прокрутить в голове сотню разных сценариев предстоящей встречи и дать ответы на тысячи разных «а что, если…».
А потом меня осенило решение.
Оно нашлось само собой.
И оказалось очень простым.
Я стучу в дверь, и мне открывает Харриет Уотсон. Но я едва узнаю ее. Она стоит, согнувшись — спина колесом, плечи опущены, — как будто что-то тянуло ее изнутри, пока она не превратилась в ходячее подобие буквы С.
Ее волосы полностью поседели. Она по-прежнему в очках, но, кажется, совсем ослепла, потому что долго вглядывается в мое лицо, прежде чем узнает.
— Тони?
Я не отвечаю, но она все равно делает шаг в сторону, как будто ошеломленная тем, что видит меня, что я пришла спустя столько времени.
Едва переступив порог, сморщиваю нос. В доме буквально нечем дышать.
— Это канализация. Я уже привыкла.
Она врет — к такой вони невозможно привыкнуть. Наверное, в трубе сдохла крыса, а может, и не одна, и вода теперь не уходит, а застаивается. Но ведь это же вредно для здоровья, дышать таким воздухом… Впрочем, какое мне дело? Я пришла сюда не для того, чтобы раздавать хозяйственные советы.
— Пожалуйста, проходи, — говорит Харриет таким тоном, как будто я зашла к ней на чашку чаю.
Мы идем в гостиную. Там темно и душно. Ковер выглядит так, словно его не пылесосили уже несколько месяцев.
Хозяйка дома предлагает мне чай, но я отказываюсь.
— Я пришла рассказать то, что знаю, — говорю медленно, глядя ей в глаза. — А я знаю всё.
— Что ты знаешь, Тони?
— Я знаю, что ты помогала Джоанне Дикон. Это с твоей помощью она отняла у меня Эви.
— Я… я даже не знала, кто она такая, — заикается она в ответ. — Я… только когда увидела газеты, я поняла, что она лгала. Она задавала вопросы, много вопросов, но, клянусь, я не знала зачем.
— Я хочу знать только одно: где Эви?
— Ты не понимаешь. Я не помогала ей похищать Эви, я просто рассказывала кое-что. Отвечала на вопросы.
— Какие вопросы?
— Не помню. Я жалею о том, что случилось, но я ничего не делала намеренно. Я хочу стать твоим другом, хочу получить твое прощение…
Она бормочет что-то неразборчивое. Говорит со мной, а глаза так и бегают, то и дело устремляясь к потолку. Это нервирует, и приходится напомнить себе, что я пришла за Эви, что игру надо вести по-умному.
А еще я не должна забывать, что однажды эта женщина уже обвела полицию вокруг пальца. Не стоит ее недооценивать.
— Можно я схожу в туалет?
Она тут же вскакивает на ноги.
— Нет, извини, нельзя. Это всё из-за канализации.
— Можно мне хотя бы стакан воды?
— Конечно, сейчас принесу.
Следую за ней на кухню. Мы проходим мимо крутой темной лестницы, которая ведет наверх, и я готова поклясться, что как раз там запах особенно ужасный. Я даже зажимаю платком нос.
Кухня чистенькая, аккуратная, но очень ветхая. Шкафы вот-вот развалятся. Пахнет сыростью.
Харриет открывает кран, набирает в стакан воды. Пользуясь тем, что она стоит спиной, подхожу к большому столу, снимаю с крючка над ним ключ и опускаю его в карман. Надеюсь, что это ключ от черного хода.
Она поворачивается и протягивает мне стакан.
— Я так соболезную тебе в твоей утрате, Тони, поверь. Я не…
Молча выхожу из кухни. Мисс Уотсон бросается за мной следом, и я понимаю, что ее главная цель — не пустить меня на вонючую лестницу.
— Может, поговорим? — спрашивает она, блестя глазами. — Жаль, что все так вышло. Мне так нравилась Эви, она всегда была моей любимицей…
Я смотрю на нее и думаю про кухонный нож, который сунула в сумку, выходя из дома, — на всякий случай. Но нет, еще рано. Если я узнаю, что с Эви случилось самое худшее, вот тогда кто-нибудь заплатит за это. И пусть потом делают что хотят, я сама не захочу без нее жить.
Единственное, что еще держит меня в этом мире, — мысль о том, что Эви скоро найдется. А полиция пусть ищет простывший след и заново жует жвачку расследования, которое ни к чему не привело.