Ким Селихов – Необъявленная война: Записки афганского разведчика (страница 36)
Она не удивилась, отнеслась спокойно к моему сообщению.
— Что же, лететь так лететь, — отвечает она. — Сейчас закажу билеты, но только куда?
— К теплому голубому морю!
— Куда, куда? — переспрашивает Гульпача.
— На берег Средиземного моря. В страну чудес — Монако!
А чудеса здесь на каждом шагу. Не успела наша машина скорость как следует набрать, как остановка — кончилась территория государства. Согласно туристскому справочнику, она составляет всего 1,5 квадратных километра. Страна состоит из трех городов. Это столица — Монако, Монте-Карло и Ла-Кондамин… Не различить, где конец одного, а где начало другого города. Сошлись, слились улицами, образовали княжество с населением в 25 тысяч человек. Хотя карликовое, но настоящее европейское государство… С парламентом, политическими партиями… Кого только не встретишь в Монако… Бывших королей и министров, звезд кино и стриптиза, шейхов и служителей религиозных культов, деловых людей, просто жуликов без определенных занятий. А бывает и так: утром он миллионер, а сыграл в карты или рулетку — и нищий… Иные стреляются сами, иных настигают чужие пули. А так ничего, страна интересная, веселая, азартная и хмельная. Были бы только денежки в ваших карманах, почтенные!
…Встреча с представителем фирмы проходит на берегу моря в маленькой курортной деревушке. Сидим под большим разноцветным зонтом. С моря сюда, на веранду, приносит прохладу свежий ветерок, беседуем не спеша, потягивая через соломинки местный коктейль со страшным названием «зуб акулы». Представитель предпочитает вести переговоры на французском языке. Парень он еще молодой, широк в плечах, двухметрового роста, глаза серые, наглые… И говорлив не в меру. Гульпача едва поспевает его переводить на дари.
— Наша фирма поставляет товары во многие страны мира. Но при этом всегда предпочитает оставаться в тени. Да, да, само собой разумеется, я ознакомлю вас с образцом нашей продукции. Слетаем вместе на один укромный островок… Но прежде — извольте задаточек пятьдесят процентов. Такой уж у нас порядок заведен… А то знаете, как бывает… — запустил пальцы в густую, окладистую рыжую бороду, улыбается ехидно. — Покупатели у нас разные бывают… Одни живут, слава богу, долго. Совершают государственные перевороты… А другие заказ солидный сделают, мы запускаем товар в производство, а получать его некому… Заказчика или к стенке поставили, или вздернули на виселицу… — И смехом глухим зашелся.
Предлагаю сделать перерыв в наших переговорах. Он охотно соглашается.
— Понимаю, понимаю… Вам надо посоветоваться со своими… Не имею чести знать точно с кем… Но это не важно… Я подожду… Вот моя визитная карточка… Звоните в отель… — И уже на английском, повернувшись ко мне спиной: — А у вас отличная переводчица, ножки стройные, губки пухлые и остальное что надо… Желаю хорошо провести время в Монако…
Дать бы ему сейчас по красной роже, да нельзя… Отразится на моих торговых контактах с фирмой. А она цену за оружие сходную предлагает, тут надо без эмоций, вести себя поделикатней с этим нахальным типом…
…Много дней прошло с той памятной ночи, что провели мы вместе с Гульпачой. Но она о ней не вспоминает, забыла, вычеркнула из памяти. Так, по крайней мере, мне кажется. У нас по-прежнему самые добрые отношения. Но нас разделяет определенная черта, дальше которой Гульпача не идет… Она хорошо помнит, кто у нее хозяин, кому она служит, и соответственно — внимательность и корректность, улыбка и строгость. Ну что же, видно, судьба у меня такая. Рядом не цветут нежные розы. Стоит рукой прикоснуться к пышным бутонам, от них одни колючки остаются… Кажется, и я начинаю забывать, что было… Даже сейчас не волнует ее близость… Мы лежим и нежимся на золотом песке пляжа… Пятки щекочет волна, собирается с силой и вдруг как плюхнется на спину, окатит соленой водой с ног до головы… Нам весело, смеемся от души, резвимся, что малые дети… Гульпача встает, тело сбитое, бронзовое, стройная, как молодая лань. Эх, появиться тебе сейчас в таком виде где-нибудь в Афганистане на берегу реки. У правоверных от бесстыдства такого язык отвалится… Проклянут и нож в гладкую спину всадят. Все согласно святому писанию. Разбежалась Гульпача и со всего размаху на волну бросилась. Заработала руками легко, размашисто. А я плавать не умею. С детства учить некому было, да и где плавать у нас? Летом река Кабул по щиколотку будет, а по весне бешеная становится. Сунься только к ней, подхватит, закрутит и понесет неведомо куда…
Помнится, когда мальчиком был, решили мы с приятелем на доске покататься… О камни чуть не разбились, еле спасли… А дядя еще уши надрал, чтобы помнил, как с рекой шутить. Одна тетя Анахита и пожалела, достала из сундука длинную конфету в золотой упаковке.
Милые, мои добрые старички…
Красиво здесь, в чужих краях… Люди не знают, что такое комендантский час, крови и страха не ведают. Песок на пляже чистый, стыдно окурок обронить. Тенистые деревья аккуратно подстрижены, как головы лицеистов перед началом учебного года. А мне чертовски хочется в Кабул, в прокопченную развалюху-мастерскую к своим людям, к своему солнцу. Хочу домой… Как живется вам там без меня, есть ли еще у тебя силы, дядя, чтобы стучать деревянным молотком по жести, править, придавать прежний вид битым машинам лихих шоферов… Ахмад обещал помогать вам. Заходит ли он в дом, приносит ли гостинцы тебе, тетя, как бывало? А если даже и порог переступит, то вряд ли доброе слово обо мне сказать может… Я же враг, изменник родины, ушел в стан душманов за кордон своей страны… А ты, дядя, прав, глаз у тебя оказался верный…
— Для нее твоя… эта самая… революция, что кукла в новом платье… Поиграет, поиграет, надоест, бросит ее в угол. — Это ты так о Джамиле говорил и не ошибся… Опять она, пора бы забыть, а вот из памяти никак не выходит.
— О чем задумался, Салех?
Я даже не заметил, как Гульпача вышла из моря. Легла грудью на теплый песок, капли воды на плечах серебром отливаются на солнце. Сняла с головы резиновую шапочку, рассыпались волосы, спутались, на глаза полезли. Отмахнулась, как от надоедливой паутины, и снова смотрит на меня внимательно.
— Да так… Ни о чем… — отвечаю неопределенно. Под руку попался гладкий камешек, швырнул его с силой, тот подпрыгнул на воде раз, другой и — на дно, одни круги остались.
— А ты знаешь, я встречалась с твоей Джамилей! — неожиданно, как гром среди ясного дня, сообщает мне Гульпача. — Да… я… сама пошла к ней. Приняла, не отказала. Мы долго разговаривали с Джамилей… И ты знаешь, может, это грешно, подло с моей стороны, но мне стало легче на душе… Она тебя не любит!.. Я знаю, хотя она мне этого и не говорила!
— А если так, тебе-то откуда ведомо: любит она меня или нет? — спрашиваю я Гульпачу. Стараюсь показаться равнодушным к ее сообщению, а у самого кошки на сердце скребут… Внутри все сжалось пружиной, жду, что скажет дальше.
— Я по глазам прочла, сердцем своим почувствовала… Она тебя не любит! — сказала четко Гульпача, как приговор на суде зачитала.
…Не раз бралась она за телефон. Наберет нужный номер, услышит после гудка знакомый голос и трубку бросает на аппарат.
— Да говорите, наконец, черт бы вас побрал! — услышала она раздраженный ответ Джамили, когда вновь позвонила к ней в отель. Собралась с духом, назвала себя… К удивлению Гульпачи, она охотно согласилась встретиться со своей землячкой, пригласила к себе на чай… И вот они вдвоем в большом трехкомнатном номере…
— Ни мужа, ни прислуги! Всех прогнала, нечего им женские секреты знать! — Джамиля говорила с ней, как с давней знакомой. Чай решили пить не за столом, а на ковре, так удобнее, по-свойски. Полетели на пол шелковые подушки из спальни, стало мягко локтям, блаженствуют ноги, тянет ароматом из горячих фарфоровых пиалок.
Побаловались они чайком, и пошла болтовня без умолку и остановки. Как все афганские женщины при встрече, говорили громко, руками жестикулировали, друг друга перебивали. Впрочем, это все, что осталось от афганских женщин у Джамили и Гульпачи. На ковре вольно полулежали молодые, модные красавицы, так не похожие на тех, кто кочует с караваном, трясется на верблюжьем горбу вместе с голопузыми детишками, задыхается от духоты под паранджой, обжигает руки о каменные сковородки, тащит на своем горбу вязанки с хворостом. Им посчастливилось в жизни, хорошие люди с детства ввели в мир иной, где женщина считается человеком… Отсюда их сила, привлекательность, смотрят с достоинством, смело, живут без предрассудков, не как прикажут, а как хотят сами, в делах хваткие, мужчинам мало в чем уступают. Попробуй на таких снова накинь паранджу, спрячь за дувал, закрой от людей на замок — весь дом разнесут, от калитки одни щепки останутся… Джамиля не утерпела, потащила в соседнюю комнату, стала показывать свои этюды.
— Это — в горах Швейцарии, ночь в Венеции, рыбак с Аланских островов, — перечисляет свои работы. — А это, надеюсь, знакомый тебе портрет… Человек с розами и автоматом… Похож?
Гульпача утверждает, что я там выгляжу молодцом. Только лицо у меня на картине почему-то красное, как у индейца. Глаза хищные, и еще букет роз неестественно большой, автомат по сравнению с ним кажется детской игрушкой.