Ким Робинсон – Марсиане (страница 20)

Он дрожал и нуждался в ее утешении. И получил его – в отличие от Мишеля, который во время этого бедствия отстранился от нее, уйдя в мир собственной скорби. Десмонд же был иным – она могла его утешить, утереть слезы с узких, заросших щетиной щек. И то, что он успокаивался, то, что это было возможно, успокаивало и ее. Глядя на двух понесших утрату любовников Хироко, таких не похожих друг на друга, она думала про себя: «Настоящие друзья могут помочь друг другу, когда это нужно. И могут принять помощь. Для этого и нужны друзья».

Майя и Мишель жили в Одессе и были партнерами – женатые, как все, – десятилетия своей неестественно долгой жизни. Но Майе часто казалось, что они были скорее друзьями, чем любовниками, – она не чувствовала той влюбленности, какую смутно помнила из того времени, когда была с Джоном, Фрэнком или даже Олегом. Или – когда заходил Койот и она видела в двери его лицо… Иногда в памяти у нее всплывала та неожиданная встреча с этим безбилетником на «Аресе», тот ее момент, когда она обнаружила его на чердаке склада и состоялся их первый разговор, а еще – как они впервые занялись любовью перед тем, как он ушел с группой Хироко, и несколько раз после этого – да, она любила и его тоже, в этом сомневаться не приходилось. Но сейчас они были просто друзьями, а с Мишелем – братом и сестрой. Хорошо было иметь семью из членов оставшейся первой сотни, точнее из «первых ста одного», пережить все вместе и вот так соединить себя семейными узами. Проходили годы, и она находила в них все большее утешение. А когда, будто неотвратимая буря, грянула вторая революция, она почувствовала, что нуждается в них сильнее, чем когда-либо прежде.

Иногда по ночам, когда кризис усиливался и ей не удавалось уснуть, она читала о Фрэнке. Вокруг него оставалась загадка, которая никак не решалась. И сам он все ускользал из ее памяти. Она много лет боялась о нем думать, но затем Мишель посоветовал ей встретить свой страх лицом к лицу и исследовать его причину, так что она стала читать о нем все подряд. И это привело к тому, что ее собственные воспоминания просто смешались с мнениями других людей. Сейчас она читала в надежде найти какую-нибудь информацию, которая напомнит ей то, что она все больше забывала, и поможет освежить память. Это не работало, хотя и должно было, но она время от времени к этому возвращалась – будто надавливая языком на больной зуб, чтобы убедиться, что он по-прежнему болит.

Однажды ночью, когда Десмонд был у них, ей приснился Фрэнк. Она встала и вышла почитать о нем, снова почувствовав прилив любопытства. Десмонд спал на диване в кабинете. В книге, которую она читала, речь вдруг пошла об убийстве Джона, и она простонала, вспомнив о той ужасной ночи, пусть и сохранившейся у нее в голове лишь в виде размытых картинок (она стоит с Фрэнком в свете уличных фонарей, видит тело на траве, держит голову Джона в своих руках, сидит в медпункте), наслаивающихся друг на друга после бесчисленных историй, что она узнала после.

Десмонд, встревоженный собственным сном, тоже издал стон и, выйдя в туалет, проковылял мимо нее. Майя вдруг вспомнила, что он тоже был в ту ночь в Никосии. Во всяком случае, так говорилось в какой-то статье. Она посмотрела в указатель книги – он в ней не упоминался. Но в некоторых других был – она в этом не сомневалась.

Когда он возвращался, она собралась с духом, чтобы спросить его:

– Десмонд, ты был в Никосии, когда Джона убили?

Он остановился и посмотрел на нее – его лицо ничего не выражало и выглядело необычайно, неестественно пустым. Он пытался что-то быстро придумать, поняла она.

– Да. Был. – Он покачал головой, скривился. – Дурная была ночь.

– Что случилось? – спросила она, усевшись поудобнее на кровати и принявшись буравить его взглядом. – Что случилось? – А потом добавила: – Это Фрэнк сделал, как все говорят?

Он вновь посмотрел на нее, и она вновь поняла, что он о чем-то усиленно размышляет. Что же он видел? Что мог вспомнить?

– Не думаю, что это был Фрэнк, – медленно проговорил он. – Я видел его в треугольном парке, прямо перед тем, когда на Джона напали.

– Но они с Селимом…

Он тряхнул головой, словно желая очистить ее от этих мыслей.

– Никто не знает, что между ними произошло, Майя. Это все пустая болтовня. Невозможно знать, о чем они говорили. Можно только самим что-то выдумать. Да и неважно, что они друг другу сказали. Неважно по сравнению с тем, что они сделали. Даже если Фрэнк пришел к тому арабу и сказал: «Убей Джона, я хочу, чтобы ты это сделал, убей его, убей», даже если бы он так сказал, в чем я сильно сомневаюсь, поскольку Фрэнк никогда не был таким прямолинейным, сама признай, – он дождался, чтобы Майя кивнула, и выдавил улыбку, – даже если так, если этот Селим взял своих дружков и они убили Джона, то это все равно значило бы, что это они его убили, понимаешь? Те, кто это сделал, и отвечают, если хочешь знать мое мнение. А вся эта ерунда про исполнение приказов, вынуждение что-то сделать и все такое – это все вздор. Просто жалкие оправдания.

– Тогда значит, что если Гитлер никого не убивал лично…

– То он не виноват так, как люди в лагерях, которые нажимали на курки и пускали газ! Вот именно! Сам он был просто сбрендившим ублюдком, а убийцами – они. И убийства – дело их рук, а не его. Если ты скажешь, что думаешь иначе, то меня это огорчит. Но в случае с Никосией, видишь ли, все запутано. В ту ночь многие дрались. Арабы друг с другом, арабы со швейцарцами, строительные бригады с кем-то другим. Люди говорят: «О, да это Фрэнк Чалмерс все начал, и все мятежи послужили прикрытием для заговора против Джона Буна»… Ну сколько можно! Они хотят все упростить, чтобы история сама сложилась, понимаешь? Сваливают вину на одного человека, потому что так получается складная история. А они понимают только складные истории. Потому что тогда виноватым останется только один, а не все, кто дрался в ту ночь.

Она кивнула, внезапно воодушевившись.

– Верно. То есть… я хочу сказать… мы тоже там были. И мы тоже в этом участвовали.

Он кивнул, снова скривив лицо. Затем подошел к ней и сел на диван рядом, обхватил голову ладонями.

– Я тоже об этом думаю, – пробормотал он, вперив глаза в пол. – Иногда. Я, как обычно, бродил по городу, хорошо проводил время. Еще думал: как на карнавале дома, в Тринидаде. Играла музыка, все танцевали и носили маски. У меня самого была красная – маска чудовища, – и я мог бродить где захочется. Я видел Джона, видел Фрэнка. Видел, как ты разговаривала с Фрэнком в том парке – ты была в белой маске, выглядела такой красивой. Видел Сакса в медине. А Джон гулял, как обычно. Я… если бы я только знал, что ему грозит, ох… То есть я тогда понятия не имел, что на него кто-то собирается напасть. Если бы я только знал, то, может, сумел бы отвести его в сторону и сказать, чтобы выбирался оттуда. Я сам впервые представился ему на той вечеринке на Олимпе лишь незадолго до этого. Он был рад меня видеть. Разузнал о Хироко и Касэе. Думаю, он бы меня послушал. Но я не знал.

Майя положила руку ему на бедро.

– Никто не знал.

– Да.

– Кроме, может быть, Фрэнка, – сказала она.

Десмонд вздохнул.

– Может быть. А может, и нет. Но если знал, то это плохо, конечно. Но, насколько я его себе представляю, он бы как-нибудь заплатил за это позже, мысленно, в своей душе. Ведь они двое были близки. Это все равно что убить собственного брата. Люди всегда мысленно платят за что-то, я в это верю. Так что… – Он с досадой качнул головой и пристально посмотрел на нее. – Теперь-то что об этом беспокоиться, Майя? Их обоих больше нет.

– Да.

– Их нет, а мы здесь. – Он обвел вокруг рукой, захватив то ли Мишеля, то ли сразу всю Одессу. – Значение имеют только те, кто жив. Главное – это жизнь.

– Да, главное – жизнь.

Он нетвердо поднялся и побрел в кабинет.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Она отложила книгу на пол и легла спать.

4. ГОДЫ

В последующие годы она редко вспоминала о Фрэнке. С ним было покончено – он затерялся в суматохе времен. Годы текли, будто вода в русле реки. Майя представляла земные жизни земными реками – быстрыми и бурными у истоков в горах, сильными и полными в прериях и медленными и излучистыми у моря. На Марсе же их жизни напоминали резкие, беспорядочные потоки, которые только сейчас сами прокладывали себе путь – спадая с уступов, исчезая в рытвинах, скапливаясь до неожиданных высот где-нибудь в отдалении.

Так она пережила напряженные времена второй революции, вкусив ее наравне со всеми, а потом слетала на Землю. Вспоминать молодость для нее было все равно что думать о своей предыдущей инкарнации. Она работала с Ниргалом и землянами, посетила Мишеля в Провансе и вернулась на Марс, понимая теперь их обоих лучше, чем когда-либо прежде. Поселилась с Мишелем в Сабиси и стала помогать Наде наладить работу правительства – когда ей удавалось этим заниматься, не попадая под надзор Нади. Она знала, как та на нее посмотрит, если заметит, что она вмешивается напрямую. И она продолжала жить в Сабиси, жизнь понемногу успокоилась – или, по крайней мере, стала развиваться более предсказуемым образом: Мишель имел практику и немного подрабатывал в университете, Майя участвовала в проекте водоснабжения Тирренского массива, периодически давая уроки в городских школах. Десмонда она видела редко и мало вспоминала – они с Мишелем теперь видели старых друзей куда реже, чем прежде. Их круг общения состоял в основном из коллег и соседей – то есть был новым, как и все во втором Сабиси. Они жили в квартире на третьем этаже большого многоквартирного дома с красивым парком во внутреннем дворике. Когда вечера выдавались достаточно теплыми, они часто выходили ужинать к столикам во дворе и общались с соседями, играли в игры, читали, рукодельничали. У них была настоящая община, и иногда Майя обводила окружающих взглядом и думала, что они живут в такой исторической реальности, которая никогда и нигде не будет зафиксирована. Хорошее, крепкое товарищество, где каждый занимается своим делом и будто участвует в каком-то общем проекте, в котором каждая отдельная семья служит частью чего-то большого, что не так-то просто описать. Так проносились целые десятилетия, и призраки ее прошлых инкарнаций являлись к ней совсем редко. Как и старые друзья.