Ким Робинсон – Годы риса и соли (страница 76)

– Скоро.

Циньу остался доволен ответом – или же просто не хотел задумываться об этом.

Бао протянул руку и коснулся рукава Кан.

– Спасибо.

– Ступай. Смотри, чтобы тебя не поймали.

– Непременно. Когда смогу, я пошлю весточку в Храм лиловой бамбуковой рощи.

– Нет. Если от тебя не будет вестей, мы будем знать, что всё хорошо.

Он кивнул. Уже уходя, он заколебался.

– Знаете, госпожа, все существа на этом свете прожили не одну жизнь. Вы говорите, что мы встречались раньше, но до праздника в честь Гуаньинь я никогда не бывал в этих краях.

– Я знаю.

– Стало быть, мы знали друг друга в какой-то прежней жизни.

– Я знаю, – она бросила на него короткий взгляд. – Уходи.

Он поковылял по тропинке, вверх по течению реки, оглядываясь по сторонам в поисках свидетелей своего бегства: на дальнем берегу трудились рыбаки в соломенных шляпах, ярко блестевших на солнце.

Кан отвела Циньу в дом, после чего села на паланкин и повезла безутешного Сиха в город, где располагался магистрат.

Недовольство судьи, которому досталось этакое дело, было таким же явным, как и недовольство вдовы Кан. Но, как и она, он не мог себе позволить закрыть на это глаза, поэтому он строго допросил Сиха и велел отвести их на место происшествия. Сих указал на участок тропинки рядом с бамбуковой рощицей, аккурат вне поля зрения торговцев с крайних прилавков местного рынка. Никто из постоянных обитателей этого места не видел там в это утро ни Сиха, ни подозрительных незнакомцев. Они зашли в полный тупик.

И Кан отправилась домой вместе с Сихом, а тот всё рыдал и причитал, как ему нездоровится и что сегодня он ничего не сможет выучить. Кан поглядела на него и разрешила ему устроить себе выходной, сперва заставив проглотить гипсовой пудры, смешанной с коровьим желчным камнем. Ни от Бао, ни от судьи новостей не было, а Циньу отлично поладил с домашними слугами. Кан первое время не донимала Сиха, пока однажды не рассердилась и не схватила за то, что осталось от его косички, рывком усадив его на учебное место, приговаривая:

– Ты у меня всё сдашь, и я не посмотрю, что у тебя душа украдена! – и вперилась взглядом в его полукошачью физиономию, пока он не пробубнил всё, что было задано в тот день, когда ему обрезали косу, полный жалости к себе и упрямства перед материнским гневом. Но та была ещё упрямее. Если Сих не хочет учиться, он останется без ужина.

Затем стало известно, что Бао перехватили в горах к западу от их селения и вернули в город, где его допрашивали судья и окружной префект. Солдаты, принесшие весть, настояли, чтобы Кан и Сих немедленно отправились в префектуру, и даже отправили паланкин, чтобы доставить их на место.

Услышав эту новость, Кан зашипела и удалилась в свои покои, переодеваться для выезда в город. Слуги заметили её дрожащие руки – да что там, её всю трясло, а губы побелели так, что никакая помада не могла придать им краски. Прежде чем выйти из комнаты, она села перед ткацким станком и горько заплакала. А наплакавшись, встала, накрасила заново глаза и вышла к солдатам.

У префектуры Кан спустилась с паланкина и потащила Сиха в приёмную палату префекта. Там её затормозили стражники, но судья сам подозвал её и мрачно добавил:

– Это та самая женщина, которая приютила его.

Сих, услышав это, съёжился и выглянул из-за расшитого шёлкового платья Кан. Рядом с судьёй и префектом в палате находилось ещё несколько чиновников в рясах, с рукавами, перехваченными браслетами. На их одеждах красовались знаки отличия с изображениями медведя, оленя и даже орла, выдающие в них очень высокопоставленных лиц.

Они, впрочем, не проронили ни слова, молча восседая в креслах и наблюдая за судьёй и префектом, которые стояли рядом с несчастным Бао. Бао был обездвижен деревянным приспособлением, которое удерживало его руки в кандалах над головой, а ноги – в тисках для лодыжек.

Тиски для лодыжек – устройство нехитрое. Из деревянного каркаса торчали три столбца. Центральный, помещённый между лодыжек Бао, крепился к основанию тисков. Два других же примерно на уровне пояса соединялись со средним колышком железным стержнем, который проходил через все три столбца так, чтобы внешние могли свободно двигаться. Положение больших болтов говорило о том, что столбцы ещё можно развести в стороны. Лодыжки Бао были зафиксированы по обе стороны от среднего колышка, и нижние основания внешних столбцов плотно прижимались к его ногам снаружи, а их верхушки были отодвинуты от среднего столбца деревянными клиньями. Тиски плотно сжимали ноги Бао, а каждый последующий удар большого судейского молотка по клиньям заставлял Бао ощутить на своих лодыжках всю мощь этого приспособления.

– Отвечай на вопрос! – взревел судья, наклоняясь, чтобы кричать ему прямо в лицо.

Он выпрямился, медленно отошёл назад и нанёс резкий удар молотком по ближайшему клину.

Бао взвыл. Он ответил:

– Я монах! Я жил у реки со своим сыном! Мне запрещали уходить дальше! Я никуда не ходил!

– Почему у тебя в сумке ножницы? – спросил префект тихо, но строго. – Ножницы, порошки, книги. И прядь волос.

– Это не волосы! Это мой талисман из храма, посмотрите на плетение! Это священные писания из храма… Ай!

– Это волосы, – решил префект, поднося их к свету.

Судья снова ударил молотком.

– Это не волосы моего сына, – вмешалась вдова Кан ко всеобщему удивлению. – Этот монах живёт поблизости от нашего дома. Он никуда не ходит, кроме как к реке за водой.

– Откуда вы знаете? – поинтересовался префект, сверля Кан взглядом. – Откуда вам это может быть известно?

– Я всегда вижу его там, в любое время суток. Иногда он носит нам воду и дрова. У него есть сын. Он сторожит наш алтарь. Он обычный бедный монах и попрошайка. Искалеченный вашими руками, – добавила она, указывая на тиски.

– Что здесь делает эта женщина? – спросил префект у судьи.

Тот сердито пожал плечами.

– Она всего лишь свидетельница.

– Я не вызывал свидетелей.

– Мы вызывали, – вмешался один из губернаторских чиновников. – Допросите её.

Судья повернулся к вдове.

– Можете ли вы поручиться за местонахождение этого человека девятнадцатого числа прошлого месяца?

– Как я и сказала, он находился на моей территории.

– Именно в этот день? Как вы можете быть уверены?

– На следующий день был праздник просветления Гуаньинь, и Бао Сю помогал нам в подготовке. Мы весь день работали, не покладая рук, готовясь к жертвоприношениям.

В палате воцарилась тишина. Затем приезжий сановник грубо спросил:

– Так вы буддистка?

Вдова Кан наградила его невозмутимым взглядом.

– Я вдова буддиста Кун Синя, который служил местным яменом до своего смертного дня. Мои сыновья Кун Йен и Кун Йи уже сдали экзамены и служат императору в Нанкине, и…

– Ладно, ладно, но я вас спрашиваю: вы – буддистка?

– Я следую ханьским законам, – холодно отвечала Кан.

Допрашивавший её чиновник был маньчжуром и занимал высокий пост при императоре Цяньлуне. Он слегка побагровел.

– Какое это имеет отношение к вашей религии?

– Прямое, разумеется. Я исповедую старые обычаи, чтобы почтить мужа, родителей и предков. То, чем я занимаюсь, коротая свои дни перед воссоединением с мужем, уж точно никого, кроме меня, не касается. Такова духовная жизнь старой женщины, которая ещё не мертва, ничего более. Но я знаю, что я видела.

– Сколько вам лет?

– Сорок один суй[25].

– Стало быть, весь девятнадцатый день девятого месяца вы провели в обществе этого нищего.

– Достаточно, чтобы знать, что он бы не успел сходить на городской рынок и вернуться обратно. Днём я, конечно же, работала за ткацким станком.

В комнате снова стало тихо. Затем маньчжурский чиновник раздражённо дал отмашку судье.

– Продолжайте его допрашивать.

Бросив злобный взгляд на Кан, судья склонился над Бао и крикнул на него:

– Зачем тебе в сумке ножницы?

– Для изготовления талисманов.

Судья вбил клин ещё сильнее, чем прежде, и Бао снова завопил.

– Говори, для чего они нужны тебе на самом деле? Откуда у тебя коса в сумке? – вопрошал он, гневно ударяя молотком на каждом вопросе.