Ким Робинсон – Годы риса и соли (страница 61)
– Да.
– И ты думаешь, Иванг может принять ислам?
– Во всяком случае, он задаёт вопросы.
Калид рассмеялся и мучительно закашлялся.
– Это будет странно.
– Люди не любят, когда над ними смеются.
– Что-то мне подсказывает, что Иванг был бы не против.
– Ты знал, что так называется его родной город? Иванг?
– Нет. Серьёзно?
– Да. Так он сказал.
Калид пожал плечами.
– Выходит, мы не знаем его настоящего имени.
Ещё одно пожатие плечами.
– Никто из нас не знает своих настоящих имён.
Любовь, огромная, как мир
Сбор осеннего урожая наступил и прошёл, опустели караван-сараи, когда закрылись на зиму восточные горные дороги. Дни Бахрама стали полнее из-за присутствия Иванга в суфийском рибате, где он сидел у стены и внимательно слушал всё, что рассказывал старый учитель Али, почти не перебивая, разве только чтобы задать небольшой вопрос, например, уточнить значение того или иного слова. Суфии много оперировали словами арабского и персидского происхождения, и хотя Иванг хорошо владел тюркско-согдийским, богословский лексикон оставался для него тёмным лесом. В итоге учитель дал Ивангу словарь суфийских терминов, истирахат Ансари под названием «Сто полей и мест для отдохновения», введение которого заканчивалось фразой: «Истинная суть духовных состояний суфиев такова, что всякие слова бессильны их описать; тем не менее, эти слова абсолютно понятны тем, кто испытал эти состояния сам».
Бахрам чувствовал, что именно в этом и заключалась главная проблема Иванга: он никогда не испытывал описываемых состояний.
– Возможно, возможно, – соглашался Иванг, когда Бахрам говорил ему об этом. – Но как мне их достичь?
– Любовью, – отвечал Бахрам. – Ты должен полюбить всё сущее, и особенно людей. И ты увидишь, что именно любовь движет миром.
Иванг поджимал губы.
– С любовью приходит ненависть, – говорил он. – Это две стороны переизбытка чувств. Я предпочитаю любви сострадание, вот, по-моему, лучший выход. У сострадания нет обратной стороны.
– Безразличие, – предположил Бахрам.
Иванг кивнул, обдумывая это. И Бахрам не знал, сможет ли он когда-нибудь увидеть истину. Источником любви самого Бахрама, подобно крепкому горному роднику, стало его чувство к жене и детям, и к Аллаху, который подарил ему возможность делить жизнь с такими прекрасными душами: не только с ними тремя, но и с Калидом, и Федвой, и их роднёй, и всей мануфактурой, мечетью, рибатом, Шердором, да и всем Самаркандом, и всем белым светом, когда он чувствовал такую любовь. У Иванга не было такой отправной точки. Одинокий и бездетный, насколько знал Бахрам, вдобавок ещё и неверующий – как мог он испытать чувство всеобщей и неопределённой любви, если не знал любви конкретной?
«Сердце, которое сильнее разума, – не то сердце, что бьётся в груди». Так сказал бы Али. Ему нужно было открыть своё сердце Богу и позволить возникнуть в нём любви. Иванг уже научился быстро успокаиваться, замечать мир в минуты безмятежности, встречая рассветы во дворе после ночей, проведённых на кушетке в мастерской. Пару раз Бахрам присоединялся к нему в это время, а однажды золото в чистом безветренном небе вдохновило его прочитать стихи Руми:
Иванг отозвался, только когда солнце уже вышло из-за восточных гор и залило долину сливочно-жёлтым светом. Он сказал:
– Неужели мир так велик, как говорил Брахмагупта?
– Он ведь говорил, что мир – это сфера?
– Да, конечно. Это хорошо видно в степях, когда первые головы каравана показываются из-за горизонта. Мы обитаем на поверхности большого шара.
– Сердце Бога.
Иванг не ответил, только качнув головой. Это обычно означало, что Иванг не согласен, но не хочет не соглашаться. Бахрам не стал напирать и спросил, как оценивают размеры Земли индусы, потому что, судя по всему, теперь его интересовало именно это.
– Брахмагупта заметил, что в определённый день года солнце светит ровно в один из колодцев Декана, и на следующий год устроил так, чтобы быть в тысяче йоганд к северу от этого места; тогда он измерил угол теней и использовал сферическую геометрию, чтобы вычислить, какой процент окружности составляет эта дуга длиной в тысячу йоганд. Очень просто и очень интересно.
Бахрам кивнул; всё это, конечно, так, но они видят лишь малую толику этих йоганд, а здесь и сейчас Иванг нуждался в духовном просветлении. Или в любви. Бахрам пригласил его пообедать со своей семьёй, посмотреть, как Эсмерина накрывает на стол и учит детей манерам. Наблюдать за детьми было одно удовольствие: блестящие глаза казались огромными, когда они прерывали свои игры и нетерпеливо выслушивали наставления Эсмерины. Их беготня по двору комплекса тоже приносила только радость. Иванг кивнул, глядя на это.
– Ты счастливый человек, – сказал он Бахраму.
– Мы все счастливые, – ответил Бахрам.
И Иванг согласился.
Богиня и закон
Параллельно с изучением религии Иванг продолжал проводить исследования и испытания с Калидом. Большая часть их изысканий была направлена на новые разработки для Надира и хана. Они разработали для ханского войска систему передачи сигналов на дальние расстояния с использованием зеркал и небольших телескопов; теперь они отливали пушки всё большего и большего размера, на огромных платформах для перевозки лошадиными или верблюжьими упряжками с одного поля боя на другое.
– Для этого понадобятся широкие дороги, – заметил Иванг.
Потому что даже Шёлковый путь на протяжении почти всей своей грандиозной длины представлял собой не что иное, как обычную верблюжью тропу.
Последнее из их личных исследований о природе вещей вращалось вокруг небольшого телескопа, который увеличивал предметы настолько маленькие, что они были не видны глазу. Астрономы из медресе Улугбека изобрели этот прибор, который фокусировался лишь на очень узкой полосе воздуха так, чтобы полупрозрачные объекты, запечатанные между двумя стеклянными пластинами, освещались светом, отражённым снизу. И тогда прямо у них в руках возникали новые крошечные миры.
Трое мужчин часами смотрели в микроскоп на озёрную воду, в которой плавали странно сочленённые существа. Смотрели на тончайшие, до прозрачности, срезы с каменных плит, древесины и кости; на собственную кровь, которая оказалась полна сгустков, пугающе похожих на животных из воды.
– Мир становится меньше и меньше, – изумлялся Калид. – Если бы мы могли взять кровь у этих малюток из нашей крови и поместить её под линзу ещё более мощную, чем наша, уверен, что и их кровь содержала бы микроорганизмы точно так же, как наша, и в их крови оказались бы другие микроорганизмы, и так далее, вплоть до…
Он осёкся, и его взгляд подёрнулся восторженной поволокой. Бахрам никогда не видел его таким счастливым.
– Должен существовать какой-то наименьший возможный размер вещей, – практично рассудил Иванг. – Так утверждали древние греки. Исходные микрочастицы, из которых строится всё остальное. Наверняка они так малы, что мы никогда их не увидим.
Калид нахмурился.
– Это только начало. В будущем наверняка придумают более сильные линзы. Кто знает, что мы увидим в них. Может быть, это наконец позволит нам понять состав металлов и осуществить трансмутацию.
– Может быть, – согласился Иванг. Он уткнулся в линзу прибора, напевая себе под нос. – Во всяком случае, кристаллики в граните отчётливо видны уже сейчас.
Калид кивнул и что-то записал в тетради. Потом снова обратился к микроскопу и сделал набросок того, что увидел.
– Очень малое и очень большое, – сказал он.
– Эти линзы – великий дар Бога, – сказал Бахрам, – напоминающий нам, что всё вокруг – это единый мир. Единая материя; пронизанная сложной структурой, но всё же единая во всём, от мала до велика.
Калид кивнул.
– Стало быть, и звёзды всё-таки могут оказывать на нас влияние. Возможно, звёзды – тоже животные, как эти создания под микроскопом, и нам нужно только рассмотреть их поближе.
Иванг покачал головой.
– Всё едино, конечно. С этим становится всё сложнее и сложнее спорить. Но не всё – живое. И звёзды могут быть больше похожи на камни, чем на эти удивительные создания.
– Звёзды – это огонь.
– Камни, огонь… только не животные.
– Но всё едино, – напомнил Бахрам.
И оба старика кивнули: Калид горячо, Иванг неохотно, гортанно что-то промычав.
С того дня Бахраму казалось, что Иванг всё время что-то мычит себе под нос. Он приходил на мануфактуру и присоединялся к Калиду в его испытаниях, посещал с Бахрамом рибат, слушал лекции Али и всякий раз, когда Бахрам приходил к нему в магазин, решал свои задачки или щёлкал влево-вправо китайскими счётами, он всё витал в облаках, мыча себе что-то под нос. По пятницам он приходил в мечеть, стоял за дверью и слушал молитвы и чтения, повернувшись лицом к Мекке и щурясь на солнце, но никогда не вставал на колени, не опускал головы и не молился сам – только мычал.
Бахрам думал, что ему не следует менять религию, даже если придётся уехать в Тибет на некоторое время и потом вернуться. Иванг, вне всякого сомнения, мусульманином не был, и потому принимать ислам было бы неправильно.
И действительно, проходили недели, и он стал даже более чужим и незнакомым, чем ранее, более неправоверным; лично для себя он проводил небольшие опыты, как жертвоприношения религии света, магнетизма, пустоты или гравитации. Настоящий алхимик, но следующий восточной традиции, более странной, чем у любого суфия, как будто он не обращался к буддизму, но выходил за его пределы, возвращаясь к куда более древней религии Тибета – бон, как называл её Иванг.