Ким Померанец – Несчастья невских берегов. Из истории петербургских наводнений (страница 15)
В самом начале 1925 г. по сообщениям Главной геофизической обсерватории, на Балтийском море начались сильные штормы. В Ленинграде 3 января ожидалось усиление западных ветров до 14—15 м/сек и подъем уровня в Неве до 2-4 футов (61– 122 см) выше ординара, а в последующие дни – сильные метели и большие снегопады, а также установление санного пути. Вследствие охватившей север и северо-запад СССР оттепели больших морозов ждать не следовало, температура воздуха предполагалась от нуля до восьми градусов ниже нуля.
В 18 часов 30 минут вечера 3 января создалось угрожающее положение. Но вода прибывала медленно: за час она поднялась от 5 футов (152 см) до 5 футов 7 дюймов (170 см). Затем уровень повышался быстрее, и в 22 часа 8 минут был достигнут максимум – 7 футов 7 дюймов (231 см), после чего вода пошла на убыль. В 23 часа 30 минут отмечено 6 футов 8 дюймов (203 см). Ветер изменил направление на северозападное, не уменьшив, однако, силу. Под давлением морских волн Нева вскрылась от устья до Дворцового моста.
Были значительно залиты Васильевский остров и Московско-Нарвский район. На Петроградской стороне, в Ботаническом саду, вода доходила до оранжерей. В Зоологическом саду звери переведены во вторые этажи. Каменный и Крестовский острова залиты водой и наносным льдом. Мост и дамба в Лахте завалены льдом, из-за чего нарушено движение поездов по Сестрорецкой линии.
Из газет: «Всего лишь три с небольшим месяца назад Ленинград постигло стихийное бедствие – громадной силы наводнение, равного которому не было за последние 100 лет. Но уже тогда было ясно, что город будет восстановлен и наши фабрики и заводы задымят по-прежнему. Теперь пришлось пережить новое наводнение, которое могло поставить под серьезную угрозу все результаты проделанной работы. Ленинград, этот город-боец, город пролетарской революции, вышел с честью и из нового испытания.
Сентябрьский опыт помог. В 12 часов дня 3 января Геофизическая обсерватория известила о надвигающейся опасности. Аппарат борьбы с наводнением был развернут в необыкновенно короткий срок. В 3 часа дня в угрожающие районы посланы конные патрули для оповещения населения и учреждений. Благодаря этому в низменных местах жители заблаговременно переселились в верхние этажи. Убытки промышленности благодаря энергичной работе кадров незначительны. Нормальная подача воды была все время обеспечена. Выключена небольшая часть абонентов электрических станций. В ряде районов залиты подвалы. На Выборгской стороне свалено три столба с фонарями. На Васильевском провалились 16 канализационных колодцев. Трамвайные вагоны своевременно выведены из парков. Продажа хлеба производилась до 12 часов ночи. Убытки городского хозяйства крайне незначительны и не превышают нескольких тысяч рублей. Буря шла по всему заливу. В Кронштадте прервано телефонное сообщение. В Петергофе залиты дворцовые парки, а четыре рыбака пропали без вести. Поезд из Сестрорецка дошел только до станции Раздельная (ныне – Лисий Нос. –
Подъем воды почти от ординарного уровня начался в полдень и за четыре часа достиг максимума. Спад, напротив, был замедленным и неравномерным. С вечера 25 октября, в последующие сутки отмечались три пика уровня воды – высотой около 150 см, 140 и 60 см, которые наступали с интервалом 6-8 часов. Писатель B.C. Шефнер отметил: «В октябре 1942 г. был день, когда Ленинграду угрожало наводнение. Вода в Неве поднялась довольно высоко, но потом природа одумалась, ветер присмирел, из берегов Нева не вышла. А если бы вышла?.. При мысли об этом не по себе становится… Блокада и наводнение…» [66]
Из «Ленинградского дневника» поэтессы Веры Инбер: «12 сентября 1942 г., вечер. Страшный ветер. Есть опасение наводнения. Наша Карповка угрожающе поднялась. Но вскоре ветер стих и вода спала <…>.
25 октября 1942 г…Вчера ночью явился начальник штаба противовоздушной обороны и сообщил, что вода в Карповке поднялась и залила пространство перед Ботаническим садом».[67]
В годы войны и блокады об этих наводнениях не сообщали.
Традиция умолчания, начатая в конце 1920-х гг., продолжалась и после войны и сохранялась довольно долго. Она четко проявилась при почти катастрофическом наводнении 1955 г., о котором коротко сообщили, не указав высоту воды.
«Ленинградская правда», 18 октября 1955 г.: «В связи с сильным штормом, разыгравшимся на Балтийском море, наблюдался повышенный уровень воды в Неве. По данным бюро погоды к 20 час. 50 мин. 15 октября вода достигла наивысшего уровня. Затем, минут через 20, начался быстрый спад. К вечеру 16 октября уровень был даже на 14 см ниже ординара».
В других местных газетах публиковались аналогичные краткие сообщения. Максимум подъема воды нигде не указывался.
Яркое описание этого, близкого к катастрофическому, наводнения оставил писатель Федор Абрамов: «…Вечером сижу в Публичке. Разбираю „Донские рассказы“ Шолохова. Радуюсь – работа идет хорошо. Вдруг около 9 вечера замечаю: читатели повскакивали с мест и побежали к пункту сдачи книг. Говорят – в городе наводнение, 285 см выше уровня, залило Васильевский. Какая-то тревога овладела мною, быстро сдаю книги. В раздевалке очередь. Невский запружен народом, на остановках давка. Черная Фонтанка хлещет по набережной. Троллейбус через Дворцовый мост не идет, народу тысячи, все рвутся вперед, домой. Дворцовая площадь вся в воде. Я до колена мокрый. Думаю о романе – а что, как с ним случится что-нибудь… Вспоминаю о дровах, сложенных во дворе. А что, как их разбросает водой, перемешает с дровами других хозяев. Маленькие заботишки охватили меня… Стал пробираться к Адмиралтейству. В Александровском саду толпы народа. По набережной вода хлестала вовсю. По Дворцовому мосту побежал бегом. Ветер, черная зловещая Нева. Небо тоже черное и по нему – белые летучие облака. Огни на английских кораблях погашены, только на одной мачте – красный кровавый огонек, и в отсветах его полощется советский флаг. Жутко! Университетская набережная в воде. Бегу на Пушкинскую площадь, оттуда пробираюсь к Менделеевской. Она вся в воде, и по ней много, много желтых листьев. Будто плес какой… Окна университета раскрыты, в дверях и окнах застигнутые бедствием студенты. И странно: они поют „Рябинушку“… По ограде пробираюсь к дверям университета. Весь мокрый вваливаюсь домой. По радио объявляют: вода спала на 40 см. И так не вяжется восторженный голос с тем, что я видел… По уличным репродукторам передавали концерт туркменских артистов. Дружба, дружба народов – трещало радио. А во дворе главного здания, у окон подвальных помещений, мечутся полураздетые люди, тащат на себе узлы, постели. В комнатах вода, плавают детские игрушки, валенки. По колено в воде бродит старик, матюгается, ловит валенок.
Вдруг слышу отчаянные крики: „Сволочи! Под суд их отдать мало! Из-за них тонем!“ Это уборщицы, дворники, рабочий люд университета. Вода хлынула к ним через траншеи, которые не заделали, когда проводили газ. Бедные маленькие люди! И так-то они всю жизнь еле-еле концы с концами сводили, а чуть какое несчастье – и в первую очередь бьет по ним. Никому до них нет дела. Настанет ли такое время, когда не будет разницы в положении людей… Справедливо разве, когда одни живут в коммунизме, а другие всю жизнь маются. На лестнице филфака стояли жертвы наводнения: уборщицы, несколько мужчин, комендант тетя Катя. Охали, вздыхали, некоторые шутили. Таков уж русский народ… Тяжелые мысли ворочались у меня в голове. Во что обошлось людям это наводнение? Не доедая, перебиваясь с картошки на воду, они скопили кое-какое барахло и за каких-нибудь три часа все пропало. Что-то от 41-го года померещилось мне в этом наводнении. Так вот и тогда было. Владельцы машин, высокопоставленные чинуши уезжали с семьями на восток, они занимали вагоны. А для маленьких людей места не было. Они оставались на оккупированной территории, и с них же потом за все это взыскивали. Неужели жив 41-й год? Это страшно…
Вечером следующего дня, 16 октября – на набережной народу, ни пройти ни проехать. Вода ушла, и с трудом верится, что вчера была беда. Так вот и после войны. Объявили мир, высыпал на улицы народ, и кажется, не было ни голода, ни ужасных бомбежек. Только где-нибудь давятся от слез осиротевшие вдовы. Так и сейчас. Загляни в подвальную лачугу на Васильевском – и увидишь горе, слезы…
„Правда“ даже не сочла нужным упомянуть о наводнении. В разделе хроники – вечер газеты „Руде право“, очередной мировой рекорд и пребывание английских кораблей в Ленинграде. А о наводнении – ни слова!
Да и что такое наводнение? Разве оно выражает передовые тенденции развития нашей жизни? Я становлюсь брюзгой…
Почему меня так ранят безобразия? Почему я не восторженный оптимист, который не замечает ничего, кроме успехов? Везде равнодушие. Отчего это? У нас учат „Краткому курсу“, проклинают проклятые пережитки прошлого, а никто не учит людей элементарному поведению…
В городе уже ходят легенды, связывающие наводнение с приходом английских кораблей. Вытеснили, говорят, корабли воду из Невы – вот и наводнение…».[68]