Ким Холден – Гас (ЛП) (страница 59)

— Ты уезжаешь. — Это не вопрос. Я просто говорю очевидное.

Он продолжает крепко обнимать меня.

— Еще один тур? — Только не это.

— Мне нужно уехать на месяц в Лос-Анджелес для записи нового альбома.

Мое сердце мгновенно начинает биться чаще, в этот раз от радости. Ему это нужно. Их фанатам нужно услышать новые песни «Rook».

— Это замечательно.

Гас фыркает, услышав возбуждение в моем голосе.

— Что? Сделала меня своим секс-рабом на ночь, а теперь хочешь избавиться?

Я смеюсь, чувствуя облегчение от того, что он «разбил лед» по поводу вчерашних событий.

— Нет, это совершенно не так. Я просто рада тому, что вы собираетесь записывать новые песни. Не нужно «хоронить» их в этой комнате. Их должен услышать весь мир. — Гас почему-то не выглядит воодушевленным, хотя и следовало бы. — Что не так?

Он пожимает плечами.

— Музыка — это моя жизнь. Но я не хочу снова уезжать. — В этот момент в комнату входит кошка и начинает мяукать. — Кроме того, кто будет кормить Свиные ребрышки?

— Ты уезжаешь творить волшебство, а я остаюсь кормить Свиные ребрышки.

— Спасибо. Это напомнило мне о том, что нужно сходить в магазин и закупить ей еды. Она ест утром и вечером по пол баночки корма. Свиные ребрышки не знает границ. Положишь чуть больше, в ней сразу же просыпаются уличные привычки, и она начинает обжираться. Кстати, моя девочка любит только эти вонючие рыбные консервы.

— Я знаю. — Они и правда вонючие. Каждое утро и вечер я наблюдаю за тем, как Гас ее кормит. Перед тем, как открыть банку, он натягивает на нос рубашку. А если ее нет, то его начинает тошнить.

— И еще, Свиные ребрышки становится очень раздражительной, если не чистить ее туалет каждый день. Она начнет преследовать, ругать и унижать тебя своим мяуканьем.

Мне приходится сдерживать улыбку, видя, как он серьезно относится к кошке.

— Знаешь, а ведь ты у нее «под лапой», — шучу я.

— Черт, да. Она — Наполеон, мой крошечный диктатор. Я люблю эту чертову кошку.

Так оно и есть.

***

Всю вторую половину дня мы закупаемся кошачьим кормом и предметами первой необходимости для Гаса, а потом едим пиццу с Одри и Пакстоном. Домой возвращаемся в девять часов. Одри и Пакстон расходятся по своим комнатам, а мы остаемся в гостиной.

Гас стоит в нескольких шагах от меня и просто смотрит. В его взгляде больше нет грусти, только решительность и мне это нравится.

— Ты выглядишь уставшей, — говорит он.

— Я не устала.

Гас улыбается, понимая, что это ложь и отвечает мне тем же.

— Я тоже. — Когда он действительно устает, у него под глазами появляются темные круги. Они выдают его. Гас протягивает мне руку — это приглашение.

Беру ее и следую за ним по коридору в темноту. Клянусь, я бы пошла за этим парнем куда угодно. Мы останавливаемся в его комнате, он отпускает мою руку и закрывает дверь. Сегодня безлунная ночь и в комнате такая темень, что я не вижу даже его. А еще очень тихо. Настолько, что я слышу собственное дыхание.

Когда он проводит кончиками пальцев по моему запястью, мне хочется дотронуться до него, но я просто стою и жду. Его пальцы нежно ласкают мои руки, исчезают под рукавами футболки, а потом спускаются вниз. Гас стоит за моей спиной.

Я не чувствую его тела, но жар, исходящий от него, практически осязаем.

— Ты мне нравишься, Скаут. Правда, — говорит он, переплетая наши пальцы. — И я не могу уехать, не сказав тебе этого. А еще, я не хочу сегодня спать один. Останешься со мной?

— Нет другого места, где мне хотелось бы сегодня быть. — Это правда. Господи, это абсолютная правда.

— Спасибо. — Он прижимается губами к моему затылку. Обычный поцелуй, нежный и полный любви, но чувствуется в нем какое-то благоговение. В этом весь Гас. Он живет с открытым сердцем. Наизнанку. Не просто прожигает жизнь, а чувствует ее. Я это видела. Видела, как он задыхался от горя и сиял от счастья, которое практически ослепляет тебя. Вот, что делает его таким особенным. Дело не в таланте или внешности, а в том, что и насколько сильно он чувствует.

Мы раздеваемся, Гас ставит будильник на телефоне, я снимаю слуховой аппарат и мы ложимся в его кровать. Он обнимает меня и прижимает спиной к себе. Мы просто касаемся друг друга. В этом нет ничего сексуального. Он чувствует мои шрамы. Все. То, как Гас обнимает меня, заставляет мое сердце петь. Я была напряженной и сдержанной… целую вечность. Но сейчас, рядом с ним медленно, с каждым вдохом отпускаю то, что держала в себе больше десяти лет. Я чувствую, как расслабляются мои мышцы. Как я становлюсь мягкой и уступчивой в его руках. Как я, наконец, становлюсь собой. Человеком, которым всегда хотела быть. Человеком, который был заперт глубоко внутри, погребен под панцирем, который я носила снаружи. Я улыбаюсь сквозь слезы, которые катятся по щекам на подушку.

— Мне просто нужно держать тебя в объятиях. Нет, это не значит, что я не хочу сорвать с тебя лифчик и трусики, и показывать свою мужскую состоятельность до тех пор, пока ты не станешь выкрикивать мое имя… потому что я хочу. — Он прижимается ко мне своей эрекцией. — Черт, очень хочу. Но пусть сегодня будем только мы и эта безумная нужда находиться рядом с тобой. Быть твоим другом. Вызывать на твоем лице улыбку. Заставлять смеяться. Делать тебя счастливой. Защищать. Я все хочу о тебе знать, Скаут. Прошлое. Настоящее. Будущее. Но для этого у нас есть завтра и послезавтра. Сегодня же я просто хочу спать рядом. Я работаю над тем, чтобы жить настоящим и сейчас… сейчас это все, что мне нужно.

Мне хочется так многое сказать ему, но я понимаю, что обуреваемая эмоциями, не смогу быть объективной. Поэтому просто беру его руку, которая лежит на моем бедре, подношу ее ко рту, целую и говорю:

— Мне тоже, Гас. — А потом прижимаю его ладонь к своей груди, туда, где бьется сердце.

Так мы и погружаемся в глубокий, спокойный и исцеляющий сон.

Суббота, 6 января (Скаут)

— Мне не нужна гребаная сигарета. Скажи, что мне не нужна гребаная сигарета.

Вот, что я слышу, когда отвечаю на телефонный звонок. Судя по голосу, у Гаса стресс.

— Тебе не нужна гребаная сигарета.

— Нужна. — Его ответ звучит немного невнятно, как будто у него набит рот.

— Нет, не нужна. Сколько пластинок жвачки ты жуешь?

— Пять.

— Молодец. Так держать.

— Спасибо, Скаут. Мне нужно возвращаться в студию, — говорит Гас, сделав несколько глубоких вдохов. — Я сказал им, что мне нужно в туалет, но на самом деле хотел, чтобы ты отговорила меня от курения. Перезвоню вечером.

— Тебе не нужна сигарета, — повторяю я.

— Я знаю. Adios[20].

— Пока.

Четверг, 18 января (Гас)

Я звоню Скаут каждый день. Она удерживает меня в реальности, потому что то, что мы творим в студии — нереально, в хорошем смысле этого слова. Я смотрю на этот альбом по-другому. Первый мы записывали, не имея представления о том, что делаем. Мы полностью доверились МДИЖ и позволяли ему вести себя. В этот раз, это делаю я.

Нет, я все еще полагаюсь на его мнение, но видение альбома — мое.

Она отвечает на третьем гудке.

— Привет, Гас. — У меня останавливается сердце, каждый раз, когда я слышу ее голос. Скаут улыбается. Улыбкой, рожденной не возбуждением и восхищением, а удовольствием. Мне она нравится больше всего.

— Что сегодня происходит в резиденции Хоторнов? — На часах десять вечера, поэтому Скаут, скорее всего, готовится лечь спать.

— Я готовлю печенье с арахисовым маслом.

Мой рот наполняется слюной.

— Ммм… Мне бы хотелось поесть печенье с арахисовым маслом.

— Знаю. Они для тебя. Их скоро доставят.

— Тебе стоило бы доставить их самой. Я не прочь отведать вас обоих. Мой аппетит вырос до невероятных размеров и, кажется, прошли недели с тех пор, как его… удовлетворяли. — Скаут всегда немного стесняется, когда я упоминаю о сексе в телефонном разговоре. Это так мило. Поэтому, я постоянно это делаю. Ну еще из-за надежды, что она в конце концов расслабиться и тоже станет шутить на эту тему.

На другом конце трубке воцаряется молчание.

— Скаут, ты слушаешь?

— Слушаю. Просто пытаюсь решить, что делать: закончить готовить печенье или пойти в свою комнату и удовлетворить себя.

Что она только что сказала?