Ки Крестовски – Они слышат. Сборник рассказов (страница 5)
И вот осматривал он как-то одну безрукую девчушку, которая подхватила насморк.
Померил температуру, закапал в нос глазолина и сказал:
– Ну вот, починили тебе носик. Не ходи сегодня на занятия, выспись хорошенько, и все пройдет.
В ответ девчушка помолчала и шепотом спросила:
– Николай Васильевич, а можно я в больничном крыле останусь? Я правда себя плохо чувствую…
– Зачем? – удивился Николай Васильевич. – Почему не хочешь в спальню вернуться?
– Там Андрей… – сказала девчушка и, не ответив, расплакалась.
– Что такое? Он тебя обижает? – встревожился врач.
– Он говорит, что съест меня, – проревела девочка.
– Да брось, он это всем говорит. Шутит просто…
– Нет, не шутит! – взвилась девочка, уже почти в истерике. – Не шутит! Все так думают, а он уже тетю Лизу и тетю Настю съел, теперь и меня съест!
Николай Васильевич насилу успокоил юную пациентку и отвел ее в спальню. Конечно, он принял эту историю за обычные детские страхи, но решил поговорить с Андреем – нечего запугивать своих одногруппниц.
О чем говорили Николай Васильевич и Андрей, никто не знает. Но закончился их разговор тем, что на Николай Васильич убрал пластилиновую голову с полки. Заметив ее пропажу, Андрей ударился в рев и начал требовать вернуть ее обратно. Мальчик довел себя до такой истерики, что чуть не потерял сознание, но добродушный обычно Николай Васильевич упорно отказывался вернуть его творение на место. Андрюша успокоился лишь тогда, когда учительница рисования выдала ему свежую пачку пластилина для изготовления новой головы.
– Что ж вы творите, Николай Васильевич, – упрекнула она старшего врача. – Смотрите, до чего ребенка довели!
– А он до чего других доводит? – неожиданно возмутился Николай Васильич. – Его этой «головы» младшие детки боятся, потом приходят ко мне жаловаться. Пугает она их. Раз уж Андрею так нужна эта голова, пусть держит ее где-нибудь у себя, а не на видном месте.
Андрей не стал строить из себя обиженного художника, чье творение сняли с выставки. Он просто забрал голову к себе в комнату и убрал в прикроватную тумбочку.
А учительница по рисованию все никак не могла успокоиться. Возмущенная поведением главврача, она собиралась еще раз сделать ему выговор, да не успела.
Потому что Николай Васильевич пропал.
Пропал точно так же, как Лиза и Настя, совершенно непонятным образом. Вечером собрал все вещи, отправился домой. Запер кабинет, попрощался со сторожем (который, кстати, тоже потом пропал, если вы помните). Дома его так и не дождались.
Через пару дней нагрянула в детдом милиция, настроенная уже серьезнее, чем раньше. Три человека исчезли без следа за такой короткий срок, шутка ли!
Персонал ничего толком сказать не мог. Сами все были растеряны и напуганы.
Пока разбирались с Николаем Васильичем, всплыла еще одна пропажа. Безрукая девчушка, которую пугала пластилиновая голова, тоже исчезла…
А дальше понеслась. Не буду заново расписывать мороку с каждой новой пропажей, и так отчетов накатали на пару километров. Когда всплывало наименование этого детдома, у нас в отделении уже никто не удивлялся. Даже пошучивали мрачно – мол, гляди ж ты, постоянный клиент намечается.
Но вернемся к Степану и Вадиму Рудольфовичу.
После Николая Васильевича история начала расплываться. Сведения становились все более неясными, а эмоциональность рассказчиков зашкаливала. Междометий было больше, чем информации, как сказал Вадим Рудольфович. Численность называли разную, последовательность тем более. Труднее всего было понять, сколько же исчезло детей. Большинство их пропаж начальство списывало на побеги, которые в детдоме случались нередко. Единственное, в чем был уверен каждый – все пропавшие были так или иначе связаны с Андреем. Если ты с ним дружишь или враждуешь – ты обречен. «Пропадешь без вести» или «сбежишь», называйте, как угодно. Суть одна: больше тебя никто и никогда не увидит.
Об этом говорили неохотно. Рассказчики, похоже, сами не были уверены (или не хотели верить), что виновником всех исчезновений был несчастный ребенок с синдромом Тричера Коллинза, покойный ныне Андрей.
Последний год жизни он уже не имел ни друзей, ни врагов. Андрей вызывал только страх. Что персонал, что воспитанники по возможности избегали общения с Андреем. О нем даже за глаза старались не говорить, словно его и вовсе не существовало.
Несколько рассказчиков вскользь упомянули, что у многих тогда зашевелились мысли об убийстве. Напрямую, конечно, об этом не говорили, особенно при Андрее, – но смерти ему желали все. Ненависть и жажда мести тут были ни при чем. Такие чувства могут возникнуть по отношению к людям, а Андрея больше не воспринимали, как человека. Для всех, кто знал его достаточно близко, он был воплощением некой жуткой, затаившейся опасности, непонятной и неведомой, но вызывающей ужас.
Именно этот ужас и мешал злоумышленникам совершить убийство. Видать, не атрофировался у людей древний инстинкт, «шестое чувство», доставшееся нам в наследство от суеверных предков. И оно подсказывало каждому из обитателей детдома – Андрея лучше не трогать. Будто то страшное, непостижимое нечто могло потерять все ограничения со смертью своего хозяина. Вырваться на волю и поглотить весь дом. Или даже весь мир.
В общем, концы трагической развязки практически затерялись среди разрозненных версий. Да и Степану с Вадимом это мутное дело уже поперек глотки встало. Шансов узнать что-то о пропавших людях становилось все меньше. От нелепых сплетен уже тошнило. Хотелось сдаться.
Да вот не повезло нашим следакам выйти на ту врачиху, которая первой в кладовку прибежала. Она-то и пересказала им последние внятные слова уборщицы.
Пока ехала милиция, врачиха ее все выспрашивала, что же та «натворила» и зачем «зарубила Андюшку». Не прекращая плакать, уборщица ответила:
– Венечка-то мой (сторож детдома, напомню) позавчера домой не вернулся. Я поняла сразу, что уже и не вернется. Но продолжала надеяться – мало ли, выпил, загулял, бывало такое. А вчера по спальням убиралась и слышу вдруг Венечки голос! Звал он, понимаешь, звал, и жалобно так, у меня прямо сердце прихватило. Сама думаю, господи, откуда ж мне его слышать, черт повел что ли. Прислушиваюсь – а голос-то прямо из тумбочки! Ну той, что возле Андреевой кровати стоит. Ушам своим не верю, а голос все слышится. Я тумбочку открыла, вижу – голова эта проклятая стоит. Вся ссохлась уже, пылью облепилась. Вот из этой головы Веня и звал.
Плакал, просил выпустить его. А вслед за ним, Господи помилуй, слышу Варвары Михайловны голос. Тоже плачет, стонет, кричит – выпустите, выпустите. А там и голос Николая Васильича услышала. И Лизы, и Настюши тоже… всех. Понимаешь, всех! Все оттуда кричали: пожалуйста, кто-нибудь, помогите, выпустите. Я постояла с минуту ровно каменная, а потом как брошусь вон из комнаты. Ночью все уснуть не могла. Только засыпать начинаю – голоса слышу, как они на помощь зовут, как стонут из головы этой. А сегодня утром Андрея увидела, вспомнила, как Венечка ему все конфеты таскал… и… не знаю. Поняла, что не надо ему жить. Пускай меня убийцей назовут, пускай посадят. Мне теперь все равно, меня саму будто бы убили. Все Венин голос слышу, все мерещится мне эта голова пластилиновая…
Вот так и закончилось расследование. Больше из детдома никто не пропадал – во всяком случае, бесследно. В конце двухтысячных заведение закрыли.
А куда девалась пластилиновая голова после смерти Андрея, никто не знает…
Мутная вода
1. Конец
Конец света наступил тридцать два дня назад, если верить Тониному дневнику.
Тоня своему дневнику верила. Не факт, конечно, что в официальной хронике апокалипсиса именно эту дату назначили бы точкой невозврата.
Но теперь некому было составлять официальную версию.
Тоня встала с постели. Ей опять приснилась бабушка. Кошмары с ее участием всегда были частыми ночными гостями, но с наступлением конца света их визиты стали еженощными. Не желая вспоминать подробности отвратительного сновидения, Тоня поспешила отметить новую дату в тетради с голубым китом на обложке и заняться своими рутинным заботам.
Как и каждый предыдущий, этот день начался с пересчета запасов: шесть зажигалок, три коробка спичек, две с половиной упаковки маленьких свечек, тринадцать больших свечей, четырнадцать пачек влажных салфеток, пачка спиртовых салфеток, две с половиной упаковки ватных дисков, семь бутылок с моющим средством для стекол, девятнадцать пузыриков с дезинфицирующим гелем для рук, восемь бутылок водки, одна бутылка пищевого спирта – пустая на треть, – четыре стопки чистых тряпок и ветоши.
Хуже всего дела обстояли с водой. На сегодняшний день у Тони оставалось всего семь литров чистой воды.
Она записала все запасы в тетрадку с хозяйственными расходами. У нее еще была тетрадь с продовольственными расходами, но пару дней назад в нее стало нечего записывать, поэтому Тоня пропустила этот ритуал и приступила к ежедневной чистке квартиры: протерла пол моющим средством, прошлась по всем поверхностям сначала влажными салфетками, потом моющим средством, обработала ручки дверей, помыла окна – в тщетной надежде, что это хоть немного отобъет тянущийся с улицы болотный душок. Использованные тряпки, салфетки и диски она выкинула в окошко вместе с пакетом, в который справила нужду.