Кейтлин Крюс – Похищенная викингом (страница 17)

Она — грешница, страшная грешница, потому что отныне единственным ее желанием будет всегда целоваться с Торбрандом.

Он внезапно убрал руку и отстранился. Она невольно потянулась к его губам, но почувствовала, как руки сжимают плечи и отодвигают ее.

— Это и была та самая услуга, Эльфвина, — почти нежно произнес Торбранд.

Она не смогла бы сразу ответить, огорчает ее или злит его веселый тон и озорной блеск в глазах, отчетливо видимый даже в полумраке. Она не могла отвести от него взгляда. И чем дольше вглядывалась в его глаза, тем отчетливее понимала, что вблизи они совсем не того цвета, каким бывает небо самой темной ночью, как у всех людей с севера, а скорее густой синевы, того оттенка, который реже увидишь на небе.

По непонятной для себя причине Эльфвина задрожала всем телом.

— Но я бы хотела… — протянула она, ощущая невыносимую внутреннюю потребность. Возможно, она не вполне понимала, чего же хотела, но знала точно, что это стало острой необходимостью после поцелуя.

— Эльфвина, с этим покончено. — Торбранд даже не улыбнулся, но она слышала веселье в голосе, оно будто заполнило все свободное пространство в шатре. — Это совсем не то, чего хотела ты, это мое желание. А теперь ты можешь отдыхать. У нас впереди еще много дней пути.

Он обнял ее так же, как предыдущей ночью, устроился поудобнее на шкурах, потянул одну и укутал их обоих. А потом закрыл глаза, словно не видел ее требовательного взгляда. Через несколько секунд послышалось похрапывание.

Эльфвина знала точно, что не сможет заснуть. Произошедшее между ней и Торбрандом изменило ее безвозвратно. Результат был такой, словно он погрузил руку в ее тело и все там переворошил. Вся она была не такой, как прежде, появилась мелкая дрожь, жар, а между ног стало влажно и болезненно тянуло. На мгновение она даже решила, что подхватила лихорадку. И во всем этом, несомненно, виноват Торбранд.

Но он спокойно спал, даже храпел.

А она лежала, готовая воспламениться и сгореть. Будучи уверенной, что не сомкнет глаз до самого рассвета, будет смотреть на языки костра и мечтать.

Эльфвина вздрогнула и проснулась. Поняв с удивлением, что, значит, все же незаметно для себя провалилась в сон.

Впереди у них по-прежнему дорога.

Каждый день был похож на предыдущий. Мужчины просыпались на рассвете или раньше. Завтракали тем, что было в запасах, затем, насытившись, разбирали шатры, укладывали вещи и отправлялись в путь.

Жажду Эльфвина утоляла, набрав горсть снега, которого было все больше по мере продвижения на север. Это лучше, чем прижиматься губами к мешку с водой, который вез с собой Торбранд, — это напоминало о поцелуе. Лейф и Ульфрик охотились по очереди и никогда не возвращались с пустыми руками, хотя добыча была разной, от совсем мелкой, до чуть крупнее, все зависело от выбранного для привала места. Они ехали весь день, а вечером после ужина Торбранд вел ее в шатер и разминал тело, облегчая боль после поездки верхом.

Эльфвина думала только о том, что происходило между ними наедине. Ее больше не волновала ни холодная дорога, ни то, что оставалось за этой тряпичной дверью, отделявшей их от всего мира. Важным были только его руки, скользящие по коже, они заставляли желать этого мужчину все больше, желать… всего того, что обычно происходит.

Она не осмеливалась скинуть чулки и нижнее белье, хотя мечтала, как он коснется ее разгоряченного лона. Желания настолько шокировали ее, что в ночь, когда она поймала себя на этих мыслях, то действительно уснула не сразу. Сначала размышляла, а потом долго молилась, чтобы Бог не покарал ее за греховные думы.

Но он не покарал, она осталась жива. И продолжала страдать от неутоленного желания. И мучиться оттого, что считала себя нечестивицей.

Поздно вечером, после того, как Торбранд хорошо разминал все ее тело, когда она становилась податливой, словно расплавленный воск, он клал ее себе на грудь и открывал новое в искусстве поцелуя.

Она видела немало поцелуев в своей жизни — официальные, которые оставляли на руке ее матушки или кольце дяди. Те, которые совершались тайком в укромных уголках дворца, и те, что соединяли людей во время соития, когда со стороны казалось, что эти двое сошли с ума, — это было совсем ей непонятно.

Теперь она этого ждала.

Иногда Торбранд целовал ее лениво, будто дразнил, она не решалась его расспросить, но знала, что настанет момент и для этого. Он видел, что она сгорает от желания, но продолжал разжигать пламя, развлекаясь.

Порой она ловила себя на том, что ее тело невольно начинает двигаться вперед-назад, оставаться неподвижной было непросто, да еще слушать его тихий смех, проникавший глубоко внутрь.

Она ненавидела это или ждала?

Но таким Торбранд был редко, чаще совсем не выглядел ленивым и расслабленным. В такие дни она лучше понимала аналогию с битвой на мечах, потому что между ними происходил поединок, в котором кто-то непременно должен был выиграть. Иного варианта не существовало. Его язык был оружием, руки обнимали ее, боролись за то, чтобы стать еще ближе к тому сумасшедшему желанию, которое сжигало изнутри.

И каждый раз Торбранд отстранялся от нее, велел ложиться спать, чем приводил в ярость, заставлял испытывать стыд за то, что она слишком спешит и поддается похоти.

— А если я не хочу останавливаться? — сказала она на третий вечер.

— Не тебе решать, что и когда произойдет. — Темные глаза его сверкнули. — А мне.

— Но ты норманн. Вы известны во всем мире тем, что берете сразу все, чего хотите. Почему же…

И тут она поняла, что говорит, о чем спрашивает. Неужели он действительно охладел к ней? За три дня?

От улыбки Торбранда по телу пробежал озноб.

— У меня нет желания сделать из тебя мученицу, Эльфвина.

В тот вечер она долго не могла заснуть.

Она всегда относилась к тому, что будет отдавать мужчине, как к принесению жертвы. Но если судить по поцелуям, ни о чем подобном нет и речи.

Эльфвина решила, что должна все хорошо обдумать. Так и было, но вскоре, разомлев от тепла, она погрузилась в сон.

На следующий день, как ей показалось, что-то изменилось. Они двинулись в путь утром, но всего через несколько часов сбавили темп. От Эльфвины не укрылись взгляды, которыми обменялись мужчины, а Лейф произнес что-то по-ирландски. Что-то веселое, потому что Ульфрик улыбнулся.

Братья Торбранда ехали впереди, и Лейф распевал песни, больше подходящие для празднества в залах, чем для серого зимнего леса.

— Что произошло? — не удержалась от вопроса Эльфвина.

В следующую секунду в голове вспыхнула мысль, что ей очень удобно сидеть на лошади в крепких объятиях. А она и не заметила, когда появилось это ощущение. Давая руке отдохнуть, Торбранд часто клал ее на ногу Эльфвины таким жестом, словно она была его собственной. А девушка, похоже, привыкла к этому и с удовольствием прислонялась к широкому торсу.

«Жертвенности нет и в помине», — произнесла она про себя.

— Скоро проедем последнее из поселений данов к северу от бургов. Денло с этими данами, которые никак не образумятся, будет позади, — ответил Торбранд. Тон его изменился, появилась некая властность, которой не было прежде. — Мы у Йорвика, вскоре окажемся во владениях нашего короля.

— Йорвика?! — воскликнула Эльфвина и внезапно ощутила, что его рука сильнее надавила ей на бедро. — Но я думала…

— Что Йорвик удалось заполучить твоей матери? А теперь дяде, занявшему ее место? — Торбранд захохотал так громко, что Эльфвина подняла голову, опасаясь, что с деревьев на них повалится потревоженный снег. — О чем ты думаешь, принцесса? Полагала, пока ты молилась за мир в Мерсии, жизнь замерла в ожидании?

— Ваш король захватил Йорк?

Торбранд вновь захохотал, но как-то безрадостно.

— Он взял его еще в прошлом июне, и тебе это известно. Рагналл претендует на всю Нортумбрию, но ему пришлось тратить время на подавление сопротивления в Йорвике, тамошние даны-христиане предпочитали власть твоей матери, а не Рагналла.

— Моя мать создала бурги почти сразу после кончины отца. — Эльфвина ощутила укол в сердце, гордость была уязвлена, будто он нападал непосредственно на нее. Она считала, что должна стоять, как укрепленные крепости-бурги, построенные для того, чтобы сдерживать набеги данов с востока и таких вот норманнов, как Торбранд, подданных жестокого короля. — Она не была кроткой и слабой женщиной, в этом мог убедиться каждый, кто осмеливался совершать набеги на королевство.

— Мы тоже знаем, что такое война. — Голос его стал низким и грубым. — Я и братья сражались в войске Рагналла на острове Мэн, вовремя провозгласили его королем, все ирландские короли, изгнанные из Дублина, до сих пор помнят, что сделала твоя мать в Честере.

Эльфвина хорошо помнила события в Честере, но сочла неразумным говорить тому, кто взял ее в плен и может уничтожить множеством разных способов, что до сих пор песни, сложенные о «триумфальной победе» госпожи мерсийцев, самые популярные при дворе Мерсии и Уэссекса.

Этельфледа действовала от имени короля, отца Эльфвины, потому что его здоровье подкосила серьезная болезнь. Она отправилась на север, встретилась с норманнами, которые умоляли отдать им Честер, а потом попытались захватить город. Войско Этельфледы сражалось в стенах города, потом стало отступать, заманивая врагов внутрь. Где они и были уничтожены все до одного. Жители тоже помогали ей отбиваться, они лили со стен горячее пиво и бросали в захватчиков ульи.