Кейтлин Кирнан – Утопленница (страница 59)

– Это заставило тебя написать рассказ о русалках?

– И ещё то, что этот художник нашёл на берегу в Атлантик-Сити, и… – Тут я остановилась, поскольку не понимала, как объяснить так, чтобы Абалин меня поняла, и, кроме того, у меня вдруг как-то разом все смешалось в голове. Последовательность событий, я имею в виду.

Абалин всё ещё держала в руках картину, мою самую любимую – хотя какая-то часть меня люто их все ненавидит. – «К берегу от Китового рифа». Картина, что висела на стене у старухи из рассказа. Как я уже писала ранее, русалка повёрнута спиной к зрителю. Раскачиваясь на бурных волнах, она раскинула руки в стороны, её длинные волосы развеваются вокруг, словно густые, спутанные водоросли, взгляд её обращён к земле и белому маяку, возвышающемуся на гранитном утёсе. Это скалистый сланцево-филлитовый берег у мыса Бивертейл на острове Конаникут. Я заплатила двадцать долларов рыбаку, который отвёз меня достаточно далеко, чтобы сделать фотографии с натуры (у меня тогда началась морская болезнь). Кроме того, я изменила название Китовая скала на Китовый риф. Не могу припомнить, что послужило причиной.

В своём рассказе я написала: «Зритель может обмануться, решив, что это всего лишь очередная картина с изображением плывущей в море женщины, поскольку она едва высовывается над линией воды. Её можно было бы принять за самоубийцу, бросающую последний взгляд на неровную линию берега, прежде чем уйти под воду. Однако если приглядеться, на её руках можно безошибочно заметить пятна красно-оранжевой чешуи, а в путанице чёрных волос застрявших там морских обитателей: крошечных крабов, хрупкие звёздочки, извивающихся странных океанических червей и какую-то задыхающуюся пучеглазую рыбу, жадно хватающую ртом воздух».

– Я думала, это поможет, – попыталась объяснить я. На улице три раза прогудела сигналом какая-то машина. – Так же, как вы с доктором Огилви посчитали, что мне поможет написание «Улыбки оборотня».

– Но… – начала было Абалин, замолчав на секунду-другую. – Но это была только одна история. Должны быть и другие, верно? Тридцать или сорок таких же?

– Сорок семь, – уточнила я, – и ещё пара блокнотов с эскизами, которые я перед этим набросала. Иногда мне казалось, что нужно сложить их в большую кучу на заднем дворе и сжечь. Я думала, что должна разжечь костёр. Возможно, это помогло бы этим картинам очиститься.

(Разве Салтоншталль не так поступил? И что он на самом деле сжёг?)

– Сорок семь, – произнесла Абалин и вновь недоверчиво рассмеялась, словно посчитала, что я придумываю.

– Можешь пересчитать, если хочешь, – предложила я.

– Имп, ни в коем случае не сжигай их. Меня не волнует, почему ты их нарисовала. Меня не волнует, что эта сумасшедшая сучка втёрлась к тебе в доверие. – Её глаза блуждали по картинам, а затем она пристально посмотрела на меня. – Только никогда не сжигай их. Они такие красивые.

Я не стала ничего обещать. Мы ещё долго так сидели, вроде бы вместе, но в то же время порознь. Мне довелось видеть людей, влюблённых в искусство, и думаю, что в ту ночь наблюдала за тем, как Абалин влюбляется в мою русалку. От этого мне ещё больше захотелось их сжечь.

Теперь я должна рассказать ту часть моей истории с привидениями о русалке, которая произошла после того, как я попыталась утопиться в ванне, а Абалин Армитейдж спасла меня, чтобы вскоре покинуть. Я должна рассказать о том дне, когда Ева Кэннинг, дочь Евы Кэннинг, вернулась за мной, и тех, что последовали за ним, а также чем это закончилось.

10

Без устали поёт сирена, зовущая тебя на скалы. Ведьмовские камни Sirenum scopuli, три острых скалы, омываемые волнами Эгейского моря, неподалёку от побережья Капри. Ла Кастеллучча, Ла Ротонда и Галло Лунго. Или, как их ещё называют, архипелаг Сиренузы, либо Капо Пелоро. Гомер превратил их в гарпий, трёх крылатых женщин, певших смертоносные песни Одиссею и его команде. А следом за ним Еврипид, Евстафий, Сервий, Вергилий и многие другие, кто брался за перо, чтобы предупредить читателей о сиренах. Гомер не озаботился тем, чтобы дать им имена (или был слишком мудр, чтобы это делать), но за него это сделали некоторые из вышеперечисленных мудрецов. Например, по одной из версий, их зовут Пейсиноя, Аглаопа и Телксипея. В других краях (испанских, румынских, французских и т. д.) и иных фольклорных системах из них сделали русалок: Sirena, Sirène, Syrena, Sirena˘, Sereia и так далее, и так далее, и так далее, заманивающих моряков на скалы, где они встречают свою смерть. Да, ещё зоологи относят ламантинов, дюгоней и вымерших белоплечих коров (Hydrodamalis gigas) к отряду млекопитающих Sirenia (согласно Иллгеру[119], 1811 г.), а герпетологи относят некоторых безногих саламандр к роду Siren, к семейству Sirenidae. Они похожи на угрей, но не являются ими. Угрями, я имею в виду. Я поискала определение для существ, похожих на угрей: anguilliform. Ни ламантины, ни сирениды не обитают так далеко на севере, где течёт река Блэкстоун. Некоторые утверждают, что на ламантинах и дюгонях лежит ответственность за появление историй о сиренах, когда считалось, что сирены – это русалки. Правда, ламантины не поют; по крайней мере, не те песни, которые могут расслышать обычные мужчины и женщины. Также они не являются амфибиями. Это млекопитающие, которые вернулись в океан, вроде китов, дельфинов и Ева Кэннинг. Хотя киты поют очень красивые песни, которые мы прекрасно можем слышать.

Моя сирена родом из реки Блэкстоун в штате Массачусетс, реки с таким же названием, как и бульвар, на котором стоит больница, где умерла моя мать. Сирена из Милвилля, Перишэйбл Шиппен, Е. Л. Кэннинг, то есть Ева Луиза, дочь Евы Мэй, исчезнувшая в водах залива Монтерей у пляжа Мосс-Лэндинг, штат Калифорния, когда мне было всего четыре года. Она последовала в море за женщиной по имени Якова Энгвин, чтобы больше никогда не выйти на берег. Бездонное море – это вечная ночь, и Якова Энгвин открыла эту дверь для Е. М. Кэннинг, которая послушно прошла в неё вместе со множеством других посвящённых. Она бросила свою внебрачную дочь (как это произошло с Имп) на произвол судьбы.

– Завязывай с этим бессвязным вступлением, Имп. Ты снова тянешь. Ты продолжаешь вязнуть в сегодняшнем дне, хотя собиралась написать о том, что случилось тогда.

Это правда (и факт). Я собиралась это сделать, чтобы поставить в этом рассказе жирную точку. Дописать наконец-то мою историю с привидениями, или, по крайней мере, ту её часть, которая касается августа 2008 года. У которой нет ни финала, ни кульминации. Призраки никогда и никого не оставляют в покое, независимо от того, сколько «эффективных» инструкций и духоподъёмных лозунгов предлагают деятели от поп-психологии и мотивационного коучинга. Мне ли не знать. Но, по крайней мере, больше не придётся сидеть в этой синей комнате со слишком большим количеством книг и продолжать попытки разобраться с моей историей с привидениями. Теперь-то я это прекрасно понимаю. Закончив, я покажу результат Абалин, затем доктору Огилви, и больше никому, никогда и ни за что на свете.

В мою дверь постучалась сирена.

Прошло всего несколько дней после того, как я легла в ванну с ледяной водой, чтобы покончить с уховёрткой, наглотавшись воды до состояния полного забытья. Абалин ушла и все свои вещи забрала с собой. Я осталась совершенно одна. В тот день я сидела на диване, где она так часто располагалась со своим ноутбуком, в который раз перечитывая один и тот же абзац какого-то романа. Не могу вспомнить, что это был за роман, да оно и не важно. Раздался стук в дверь. Очень тихий стук. Я бы даже сказала, что это был какой-то боязливый стук, словно стучавший не хотел, чтобы я его услышала, но мои уши его уловили. Никто не стучит так, чтобы его не услышали, верно? Потому что любой стук в дверь или окно буквально требует: «Вот я. Впусти меня».

Я подняла голову и посмотрела на дверь. Дверь моей квартиры выкрашена в такой же синий цвет, как и та комната, где я сижу за печатной машинкой. Я не сдвинулась с места, и через несколько секунд осторожный стук повторился. Три удара по дереву. Я понятия не имела, кто бы это мог быть. У Абалин не было никаких причин возвращаться. Тётя Элейн никогда не приезжает в гости, предварительно не позвонив. Мои немногочисленные друзья чётко следуют полученным инструкциям и всегда звонят перед визитом. Возможно, подумала я, это кто-то из соседей сверху или снизу. А может быть, это приехала Фелисия, моя домовладелица, или Грэви, её разнорабочий. После третьего робкого стука я крикнула: «Сейчас!» А затем встала и прошла к двери.

Ещё не успев её открыть, я почувствовала в воздухе запах реки Блэкстоун, точно такой же, как в тот день, когда мы наведались туда с Абалин, не найдя ничего, кроме нескольких следов на грязном берегу. Мне стало понятно, кто стоит за дверью. Мои ноздри вдохнули запахи ила, мутной воды, раков, карпов, змей и стрекоз, и поэтому я точно знала, кто пытается до меня достучаться. Я выдохнула её имя, прежде чем повернуть ручку.

Я произнесла:

– Ева.

И потянула за ручку двери. Моей собственной Открытой Двери Ночи.

Она стояла на лестничной площадке в том же простом красном сарафане, в котором красовалась жарким днём на Уэйланд-сквер и в другой день в музее ШДРА. Она снова обошлась без обуви, и ногти на её ногах были отполированы до серебристого цвета, который напоминает мне «мать жемчуга», которую большинство людей называют перламутром. Розмари-Энн носила перламутровые серьги, когда я была ещё ребёнком, но она потеряла их перед тем, как попасть в больницу Батлера, а мне так и не удалось их найти. Ева стояла прямо передо мной и улыбалась. В руках она сжимала свёрток, что-то завёрнутое в вощёную бумагу и аккуратно перевязанное бечёвкой.